Тюльпаны в целлофане

Глава 58: Срезанные тюльпаны в вазе продолжают расти и вытягиваться вверх, даже будучи отделенными от корней.

Ещё то, что Тэхён так и не показал ему упаковку от краски, вызвало у Чимина нешуточные подозрения. От бывшего друга он теперь на подсознательном уровне ожидал любой пакости — начиная от истинно чёрных волос и заканчивая каким-нибудь баклажановым оттенком, который потом никакими силами не смоешь. Зная простор полёта фантазии Тэхёна и гадостность натуры, тот вполне мог намешать такую гремучую смесь, что после неё проще было бы налысо побриться, чем пытаться вернуть любимый блонд. Но вот к огненно-рыжему он оказался совершенно не готов. И не просто не готов, он даже мысли такой не допустил. Ни разу! Рыжий цвет волос — его больное место. Больное и счастливое одновременно, но в слух он в этом, конечно, никогда не признается. В то время, когда он впервые выбрал этот солнечный цвет, не было ни Фархада, ни всех последующих проблем. Рядом был болтливый Чонгук, мечтающий о крутом байке, Хосок ещё не успел превратиться в того мудака, каким стал теперь, а жизнь казалась достаточно простой, чтобы верить в её счастливое продолжение.

Сейчас же, глядя на своё отражение в мутном зеркале, Чимин чувствовал себя так, будто смотрел на незнакомца. Лицо было его, черты — привычными, глаза — всё те же, но что-то неуловимо изменилось. Будто вместе с новым цветом волос зеркало показало ему не только настоящее, но и всё то, от чего он так отчаянно пытался убежать. Рыжий оттенок слишком много помнил. Помнил и охотно напоминал о времени, когда он ещё умел быть счастливым. По-настоящему. Без оговорок, без вечных «но» и мучительного ожидания очередной боли. До одури хотелось окунуть волосы в холодную воду и немедленно смыть этот проклятый солнечный цвет, стереть его вместе со всеми воспоминаниями, которые он поднял со дна памяти. Но, увы и ах, сделать это быстро при всём желании не получится. Современные красители, куда надёжнее человеческой памяти. Придётся терпеть. Терпеть и делать вид, что этот цвет ничего для него не значит. И вот как после этого не послать Тэхёна матом? Причём отборным таким матом.

Потрепав рукой влажные волосы, Чимин прерывисто выдохнул и снова посмотрел на своё отражение. С чем он там ассоциировался у Намджуна? С жёлтыми тюльпанами? Вот сейчас он и тюльпан просто одно лицо. Только Намджун вряд ли оценил бы такое сравнение. Ведь ни один цветок не умирает так жутко, как тюльпан. Его лепестки не осыпаются покорно — они выворачиваются наизнанку, судорожно раскрываясь навстречу пустоте, словно немой крик о помощи. В этом было что-то пугающе знакомое. Он сейчас чувствовал себя именно так — будто ещё держится, ещё стоит на ногах, ещё способен улыбаться и говорить, но внутри уже давно кричит о помощи. И Намджун, кстати, опять приложил к этому свою безвольную руку.

Хотелось кричать. Хотелось позвать кого-нибудь, кто наконец скажет, что делать дальше, куда идти и как выбраться из этой бесконечной череды бед, но в этом не было никакого смысла. Все вокруг почему-то ждали помощи именно от него. Юнги нуждался в нём. Тэхён, несмотря на всё произошедшее, тоже явно рассчитывал на него. А он в какой-то почти рандомный момент запоздало обнаружил, что ему самому попросту не у кого попросить опоры. За него никто не заступится. Даже за деньги. Чёрт! Как же ему хотелось сейчас оказаться в Бухаресте, рядом с сыном... Но, нет. Об этом лучше не думать. Стоит только вспомнить Сонхва, его лицо, голос, маленькие привычки, и та хрупкая конструкция, которую он с таким трудом удерживал внутри себя, тут же рассыплется на части. Не сейчас. Сын в безопасности и только это имело значение. Чем Сонхва дальше от него, тем лучше. Тем лучше...

Ещё раз проведя ладонью по волосам, Чимин медленно отвернулся от зеркала. Юнги. Лучше сейчас думать только о Юнги. Юнги здесь, совсем рядом, в соседнем корпусе. Одинокий, растерянный и беззащитный, несмотря на всю свою привычную выдержку. И если сейчас он будет продолжать стоять здесь, разглядывая в зеркале чужое лицо и перебирая в голове прошлое, лучше никому от этого не станет. Ему нужно вернуться. Только рядом с Юнги он мог позволить себе хотя бы немного расслабить плечи и сделать полноценный вдох. Всё будет хорошо. И не суть важно, сколько раз он уже обещал себе подобное. Тюльпан зацветает прямо перед грозой. Его лепестки трепещут под первыми каплями, и тут же становится ясно: эта красота исчезнет в одно мгновение, а буря ведь только начинается. Их же буря в самом разгаре, а «тюльпаны» внутри живее всех живых. Что это, если не знак свыше? Небеса на их стороне. Так было, есть и будет.

— Рыжий, — не сдержавшись, выдохнул Чимин. — Других цветов не было?

— А что с рыжим не так? — приподнял бровь Тэхён, ополаскивая тело водой. — Я же сказал, что мы возвращаем твой прайм. Помнишь, как у нас машина заглохла посреди незнакомой деревни, и на тебя напал гусь? Было же время.

— Мне не нравится этот цвет, — твёрдо произнёс Чимин, стараясь не выдать, насколько неприятно ему даже вспоминать об этом.

— Ой ли? — прыснул Тэхён, искоса на него посмотрев. — Рыжий принёс тебе куда меньше бед, чем блонд.

— С тобой бесполезно разговаривать.

— А ещё мне нельзя ни в чём отказывать, — оскалился Тэхён, совершенно не смутившись. — Я ведь беременный.

Лишь чудом удержав себя от рукоприкладства, Чимин мрачно оглядел себя и, убедившись, что на теле не осталось ни клочка пены, потянулся за полотенцем. Ну вот и всё. Чистый, свежий, живой, относительно целый. Можно спокойно одеваться и отправляться спать. Желательно отдельно от Тэхёна, желательно подальше от всех проблем и, если Всевышний, Буда, Зевс, Ра сегодня особенно милостивы, вообще до утра никого больше не видеть. Ну, кроме Юнги, разумеется. Кивнув, соглашаясь со своими мыслями, он только было хотел начать вытираться, как в дверь бани настойчиво постучали, а Тэхён, совершенно не смутившись собственной наготы, лениво протянул руку и отпер замок.

Чимин застыл с полотенцем в руках, ещё до конца толком не осознавая, что именно сейчас произойдёт, но внутренний голос уже истошно орал, что ничего хорошего ждать не стоит. И буквально через секунду дверь распахнулась. Да, он грешен. Неравнодушен к второсортным коротким дорамам, где гулящего мужа совершенно случайно застают на горячем в объятиях какого-нибудь «коварного омеги», после чего на экран обрушивается целая лавина криков, пощёчин, драматичных разворотов и обещаний отомстить. Иногда всё это происходило за семь минут экранного времени, а к концу восьмой серии уже успевали разрушить три семьи, заключить два фиктивных брака и объявить войну. Смотреть на подобное было весело. Именно потому, что всё это происходило на экране. Но не в жизни. Никогда — в жизни. Особенно в его!

Но вот уж действительно «неловкий момент»: сейчас он стоял совершенно голый посреди бани, рядом с ним находился его, по сути, бывший любовник, а в дверях замер Юнги, который с каждой прошедшей секундой становился всё больше похож на человека, готового лично проверить, насколько хорошо здесь работает система перерождения, бросив в неё Тэхёна. Причём взгляд у Юнги был настолько выразительным, что Чимину резко захотелось немедленно прикрыться полотенцем не только самому, но и Тэхёна, а заодно спрятаться за ближайшей стеной и желательно остаться там до конца следующего сезона. И вот если Тэхён на роль «коварного омеги» подходил идеально, особенно учитывая талант того невозмутимо стоять в самом центре катастрофы с выражением лица «а что такого?», то он на роль изменщика совершенно не годился. Верный же! Пусть в это и сложно было поверить, учитывая его бурное прошлое. И вот что теперь делать? Как вообще оправдываться, если картинка перед глазами Юнги выглядела так, будто сценарист короткой дорамы окончательно сошёл с ума?

А Юнги всё молчал. И это было хуже всего. Очень, очень плохо. Когда Юнги кричал, спорил или хотя бы ругался, с омегой ещё можно было разговаривать, объяснять, оправдываться и даже надеяться на чудо. Но сейчас тот просто смотрел. Смотрел на Тэхёна. Потом на него. Затем снова на Тэхёна. И от этого молчания в бане становилось холоднее, чем за её стенами. Тэхён тем временем совершенно спокойно вытер лицо ладонью и даже не подумал прикрыться, явно не видя причин смущаться из-за такой мелочи, как голая задница. Тут ведь все омеги! По крайней мере, именно так, судя по всему, рассуждал тот, совершенно не замечая того факта, что проблема находилась вовсе не в наготе, а в том, как эта нагота выглядела со стороны. А Юнги ведь ревнивый! Это очевидно, как белый день! Ой, что сейчас будет...

Мысленно застонав, Чимин торопливо попытался выстроить логическую цепочку мыслей, прежде чем передать её речевому аппарату. Так, тряпка, соберись! Нужно всего лишь спокойно объяснить Юнги ситуацию. Всего лишь. Это должно быть не сложнее, чем рассказать человеку не смотревшему дораму, почему главного героя только что похоронили, если ещё пять минут назад он женился. Главное — не запутаться, не начать оправдываться слишком активно и, ради всего святого, не сказать что-нибудь, после чего омега решит, что именно эта короткая дорама закончится не свадьбой, а двойным убийством.

— Третьим будешь? — даже бровью не повёл Тэхён, совершенно спокойно глядя на замершего в дверях Юнги.

— Тэхён! — не своим голосом взревел Чимин и, не придумав ничего лучше, огрел омегу по спине полотенцем. — Уйди отсюда! Ты, ты... коварный омега!

— Ты опять какую-то дичь в тик-токе смотрел? — укоризненно покачал головой Тэхён, потирая место удара. — История с беременным морским коньком тебя ничему не научила?

— Тэхён, ни слова больше! — сквозь зубы процедил Чимин, чувствуя, как у него уже горят уши.

— Только не говори мне, что твоя сучка не знает, насколько специфичны твои вкусы?

— Тебе жизнь вообще не мила? — прошипел Чимин, сжимая полотенце так, будто всерьёз подумывал использовать его в качестве оружия.

— Ладно, ухожу, — нехотя сдался Тэхён, неторопливо одеваясь. — Но потом всё расскажешь мне в деталях.

— Вон!

— И особенно интересно, в какой именно позе, ты оправдываться будешь, — уже взявшись за ручку, съехидничал Тэхён.

— Тэхён!

— Всё-всё, молчу, — примирительно поднял руки Тэхён и вышел, оставив за собой закрывшуюся дверь.

Оставшись наконец наедине с Юнги, Чимин вдруг почувствовал себя ещё более неловко, чем несколько минут назад, когда в дверях появился совершенно бешеный омега. Казалось бы, худшее уже произошло: Тэхён ушёл, дверь за ним закрылась, и теперь можно было спокойно объяснить произошедшее. Вот только спокойствие почему-то никак не желало приходить. Торопливо натянув на себя новенькие трусы с нелепым рисунком, он подхватил с пола одежду и, не зная, куда деть руки, машинально принялся поправлять то, что и без него лежало вполне нормально. В голове лихорадочно выстраивалась будущая речь. Нужно было максимально спокойно объяснить Юнги всё так, чтобы тот не сделал поспешных выводов, не разозлился ещё сильнее и, желательно, не попытался проверить на нём прочность здешних тазиков.

Нервно прокашлявшись, он проговорил:

— Хочешь принять душ? Здесь есть всё необходимое.

— Почему ты рыжий? — совершенно проигнорировав его предложение, спросил Юнги.

— Тэхён покрасил, — выпалил Чимин прежде, чем успел подумать, насколько подозрительно прозвучит такой ответ.

Юнги медленно прищурился, и по тому, как потемнел взгляд омеги, Чимин тут же понял, что кажется, он только что выбрал не ту ветку диалога. Ой, вей...

— Что ещё Тэхён тебе сделал?

— Больше ничего! — тут же затараторил Чимин. — Честно! Правда говорю. И волосы вообще-то по приказу Хосока! Сам можешь у него спросить.

— Хосок велел покрасить тебя в рыжий? — нахмурился Юнги ещё сильнее, делая только ему понятные выводы.

— Он просто велел покрасить меня, чтобы я не привлекал лишнего внимания, — уже осторожнее пояснил Чимин, опуская взгляд. — А рыжий Тэхён выбрал сам.

— Как интересно получается, — протянул Юнги с таким выражением лица, будто складывал в голове крайне неприятный пазл. — Стоило мне только отвернуться, как ты тут же выскочил из трусов рядом с другим омегой.

— Мы просто принимали душ!

— По одному никак?

— Нам нужно было поговорить.

— Поговорили?

— Да, — на автомате кивнул Чимин. — Я как раз собирался идти к тебе. Я не вру.

— Может, мне тоже стоит принять душ с каким-нибудь симпатичным омегой? — приподнял бровь Юнги. — Как раз видел одного европейца у входа.

— Я лучше любого омеги на этой льдине, — немедленно выпятил грудь Чимин, но тут же скривился и охнул, схватившись за бок. — Хочешь, докажу?

— Садиться тебе на лицо я не буду.

— А зря...

— Чимин, я не приемлю в отношениях кого-то третьего, — произнёс Юнги совершенно серьёзно. — Либо ты мой, либо идёшь нахер. Для меня ненормально, когда мой партнёр запирается в бане со своим бывшим любовником и намыливает ему спину. Если ты не выстроишь границы с Тэхёном, между нами всё будет кончено.

— Я тебя услышал, — тихо произнёс Чимин, чувствуя себя максимально гадко. — Я не могу сейчас бросить Тэхёна, но подобного больше не повторится. Я действительно не подумал, как всё это будет выглядеть в твоих глазах.

— Он беременный, а не немощный, — с нажимом произнёс Юнги. — Если ты хочешь ему помочь, ради памяти своего Чонгука, я не против. Но помощь — это не значит заносить жопу на каждом повороте и позволять ему заходить туда, куда ему больше не место.

— Откуда ты знаешь про беременность? — округлил глаза Чимин.

— Хосок рассказал.

— Вы говорили?

— Очевидно.

— И что он сказал?

— Что я теперь бомж, — мрачно ответил Юнги. — Развода он добьётся, но денег мне не видать, как собственных ушей.

— Главное — развод, — выдохнул Чимин, а затем подошёл ближе и осторожно обнял Юнги за талию, стараясь не задеть ушибленное плечо. — Деньги у меня есть. На первое время хватит. Образование у нас обоих имеется, так что не пропадём. Как-нибудь разберёмся. Главное, что теперь мы вместе.

— Звучит неплохо, — несколько секунд Юнги молча смотрел на него, после чего уголок его губ всё-таки дрогнул. — Но я всё ещё зол.

— Поцеловать тебя?

— Поцелуй.

И Чимин поцеловал. Кто он такой, чтобы отказывать своему омеге, особенно когда тот сам только что позволил ему это сделать? После всего, что произошло за последние сутки, этот поцелуй казался почти невероятной роскошью — маленьким островком тишины посреди бесконечного хаоса. Любовь похожа на два тюльпана: жёлтый хранит память о счастье, а красный — обещание того, что даже после самой долгой зимы сердце всё равно умеет расцветать. Слишком много страха, боли, потерь и неожиданных поворотов осталось позади, а впереди по-прежнему маячили вопросы, на которые у них пока не было ответов. Но сейчас это было неважно. Сейчас рядом был Юнги, живой, тёплый, настоящий, и он наконец мог позволить себе хотя бы ненадолго перестать думать о том, что будет дальше. Ну, а завтра... завтра будет видно.