Тюльпаны в целлофане

В кабинете стоял приторно-сладкий, душный аромат увядающих тюльпанов. Так пахнет время, которое медленно, но неумолимо уходит, оставляя после себя лишь приторную горечь и следы разложения. Букет давно следовало бы выкинуть. Сменить цветы, распахнуть окна, впустить в комнату свежий воздух и хотя бы на несколько минут позволить ей снова дышать. Да только сил на это не было. Желания, если честно, тоже. Хрупкие бутоны давно склонили головы и с достоинством приняли свою смерть, однако Намджуну всё ещё казалось, что в них осталось что-то живое. Что-то, что упрямо цеплялось за последние дни, не желая окончательно исчезать. Жёлтый тюльпан хранил в себе тепло любви, которая когда-то подарила надежду, а красный — её пыл, не угасший даже тогда, когда всё вокруг превратилось в холодную зиму. С кем у него ассоциировался этот букет, было понятно без лишних слов. И именно поэтому с ним было так тяжело расстаться. Жёлтые тюльпаны он, наверное, ещё смог бы пересилить себя и выкинуть, но красные — точно нет. Слишком больно. Слишком личное. Они будто продолжали хранить то, что он сам уже не в силах был удерживать в памяти, и потому избавиться от них казалось почти равносильным признанию, что всё действительно закончилось. А это было не так!

С тех пор как Юнги ушёл, прошло чуть больше двух недель. За это время изменилось многое снаружи, но внутри Намджуна всё оставалось прежним, словно кто-то остановил часы именно в тот день и забыл снова запустить механизм. Деньги, которые он потерял из-за аль-Хамдани, почти полностью вернулись на счёт, прихватив с собой проценты, проекты тоже удалось восстановить. Брак с Ким Сокджином оказался буквально золотой жилой. Новоиспечённый свёкор был на удивление сговорчив и охотно знакомил его с «нужными» людьми, открывая перед ним двери, которые раньше приходилось вышибать собственными руками. Радуясь неожиданному успеху, он до последнего ждал, что Сокджин захочет пышную свадьбу с толпой гостей, но вместо этого омега организовал лишь небольшой ужин для самых близких. Это и радовало, и расстраивало одновременно. Он не был морально готов к куче родни, бесконечным поздравлениям и свадебному наряду, но и такой стремительный прыжок в новую жизнь оказался для него почти травмирующим. Он поставил подпись на документах, а уже утром вместе с вещами Сокджин был у него дома. Первый день в статусе женатой пары, собственно, как и первую брачную ночь, он не запомнил от слова «совсем». Всё прошло мимо него, словно он наблюдал за собственной жизнью со стороны, а все мысли были заняты только Юнги.

Намджун ни есть, ни спать не мог. Он буквально не находил себе места оттого, что его омега больше не был рядом. Сокджин под боком раздражал, непривычно довольное лицо папы тоже. Кругом все будто наконец получили то, чего хотели, и были счастливы, а он сам остался где-то посреди всего этого благополучия — пустой и разбитый. С головой погрузившись в работу, он наивно пытался хотя бы так заглушить мысли и дождаться момента, когда Юнги успокоится и вернётся. Уговаривал себя, что время всё исправит, что обида пройдёт, что Юнги не сможет долго находиться вдали от него. Но Юнги не успокоился и не вернулся. А потом, словно гром среди ясного неба, пришла шокирующая новость о Юнги и Чимине.

Сидя тогда на диване в гостиной и с мрачным прищуром слушая бывшую прислугу, рассказывавшую о том, как Юнги и Чимин занимались любовью прямо у него под носом, Намджун никак не мог заставить себя поверить в услышанное. Юнги. Его Юнги. Изменил ему. И не просто изменил, а разделил постель с другим омегой. Как до этого дошло? В какой именно момент Юнги решил, что Чимин желаннее, чем он? Они ведь так долго были в браке! Столько лет, столько общего, столько всего пережитого вместе. Чимин... Да, всё началось именно с этого проклятого омеги. Мог ли он тогда, в Сеуле, хотя бы на мгновение представить, что, поведясь на эффектного блондина по самое основание, разрушит собственную семью? Нет, конечно. Тогда он даже представить себе не мог, насколько дорого ему в итоге обойдётся эта ошибка.

За все годы брака он ни разу не замечал у Юнги интереса к другим омегам. Юнги казался ему абсолютно традиционно гетеросексуальным, человеком, который никогда не станет переступать через собственные принципы. Что же изменилось, когда появился Чимин? Что такого сделал этот падший омега, что Юнги оставил позади всё, во что верил, и решился на грех? Ни в какую искреннюю и чистую симпатию между омегами Намджун, разумеется, не верил. Ну не может один омега любить другого. Это же противоестественно! Альфа — пара омеги. Только так и никак иначе. Чимин по-любому что-то сделал. Обманул, склонил, сыграл на чувствах, воспользовался слабостью. Иначе просто быть не могло. Если бы он только раньше послушал папу и избавился от этой белобрысой дряни, всё было бы совсем иначе. Юнги остался бы рядом, их семья продолжила бы существовать, а всё произошедшее можно было бы оставить в прошлом как нелепую ошибку. А так... прошлое продолжало цепляться за него острыми крючьями, не позволяя ни забыть, ни двигаться дальше. И это злило! Чертовски сильно злило!

Встав с кресла и подойдя к окну, Намджун сдвинул жалюзи в сторону и невольно нахмурился, увидев в саду папу и Сокджина. Вот уж неразлучная парочка. Аж противно! С того самого момента, как Сокджин переступил порог дома, вокруг началась самая настоящая идиллия. Папа больше не психовал, не устраивал истерик, не ходил по дому с видом человека, готового вот-вот взорваться. Наоборот, тот буквально бабочкой порхал вокруг омеги, позволяя тому почти всё. Сокджину не понравились занавески в комнате — их сменили. Диван оказался недостаточно мягким — купили новый. Не нравились тюльпаны в вазах — их заменили на другие цветы. Сокджин совершенно не стеснялся своих «хочу», а папа ни в чём тому не отказывал. Удивительно даже. И, что ещё немаловажно, ему никто не выносил мозг. В каком-то другом состоянии он, наверное, даже смог бы порадоваться за них. Сейчас же эта идиллия почему-то только сильнее давила на него. Кругом всё было слишком правильно, слишком спокойно, слишком счастливо. И от этого особенно сильно хотелось вернуть то, чего больше не было.

Без Юнги даже пустыня потускнела, а воздух стал горчить, словно вместе с ним из мира исчезла какая-то невидимая, но необходимая часть жизни. Подписывая документы о разводе с Чимином, он надеялся на быстрое урегулирование конфликта. Думал, что после этого всё наконец начнёт возвращаться в привычное русло. Но... всё стало только хуже. И отрицать это было бы бессмысленно. До безумия хотелось выпить, но нельзя — ещё на сегодня назначена встреча. Нужно держать лицо. Большие деньги на кону.

Медленно опустив жалюзи, снова отрезая кабинет от сада, Намджун тяжело опустился обратно в кресло. Несколько секунд он просто сидел, глядя перед собой невидящим взглядом. Казалось, внутри него не осталось ни злости, ни сил, ни даже той боли, которая ещё недавно не давала дышать. Только пустота. Тяжёлая, вязкая, бесконечная, похожая на комнату после пожара, где уже нечему гореть, но всё ещё стоит запах дыма. Он слишком долго держался, слишком долго убеждал себя, что способен всё исправить, вернуть, пережить. А теперь даже самые простые вещи требовали усилий. Поднять телефон. Открыть документы. Встать с кресла. Улыбнуться на встрече. Сделать вид, что он по-прежнему тот же Ким Намджун, который контролирует ситуацию и знает, что делать дальше. Вот бы всё так и было... но, увы и ах! Всё не то, чем кажется.

Скосив взгляд на недавний отчёт, где на графике чётко прослеживалось, как Хосок медленно и филигранно выводит активы его компаний из «Saudi Arabian Minerals» и «Saudi Arabian Maaden Barrick», Намджун нахмурился пуще прежнего. Линии на графике выглядели почти безобидно, если не знать, что за ними стояли миллионы и слишком много вопросов. Это было странно. Очень странно. Зачем Хосоку рисковать и постепенно отделяться? Они ведь семья. Свёкор уверенно заявлял ему, что развода не будет и Юнги вернут в семью. Да и сам Хосок весьма правдоподобно «рвал и метал», когда узнал о похождениях брата. «Saudi Arabian Minerals» должны были полностью передать ему, когда Юнги окажется дома. При таком раскладе выводить деньги не имело никакого смысла. Если только Хосок не готовил что-то такое, о чём он пока даже не догадывался.

Тут было что-то другое. Хосок явно что-то задумал, и чем дольше Намджун смотрел на цифры, тем сильнее ощущал неприятное, холодное беспокойство под рёбрами. Вывод средств, похищение Юнги и Чимина якобы Ким Тэхёном... а не связано ли всё это между собой? Что, если Хосок лжёт и до сих пор помогает Юнги? Ким Тэхён пришёл к нему в дом, рассказал о Юнги и Чимине и буквально сразу организовал весьма грамотное похищение. Сюр же. Слишком много совпадений для одной истории. Да и само похищение выглядело подозрительно: всё произошло слишком быстро, слишком чисто и, самое главное, слишком удобно для человека, который якобы хотел всего лишь отомстить.

Медленно откинувшись на спинку кресла, Намджун задумчиво провёл ладонью по лицу. Ему явно лгут. Причём лгут в лицо, даже не пытаясь скрыть следы. Нужно разбираться. Причём как можно скорее. Постучав пальцами по столу, он только было хотел попросить принести ему кофе, как двери кабинета без стука распахнулись, являя его взору свёкра и хмурого Хосока. Однако. Вот просто картина маслом: не ждали, а мы припёрлись. И что эти двое от него хотят? Узнали что-то про Юнги? Или, что куда хуже, Хосок понял, что он начал замечать несостыковки? Взгляд его скользнул от свёкра к Хосоку и обратно, цепляясь за выражения их лиц. Судя по тому, насколько мрачным выглядел Хосок, разговор предстоял явно не из приятных. Любопытно. Очень даже.

— Я не ждал вас сегодня, — взяв себя в руки, проговорил Намджун, указывая взглядом на свободные кресла. — Присаживайтесь. Как я понимаю, дело серьёзное, раз вы даже постучать не успели.

— Юнги больше не в Саудовской Аравии, — выпалил Хосок, присаживаясь на диван.

— Ты в этом уверен? — свёкор замер, удивлённо распахнув глаза. — Я ведь везде перекрыл ему кислород. Как он смог выехать?

— Этого я не знаю, — скривился Хосок. — Он звонил мне несколько часов назад. Номер американский. Позже он ещё прислал мне мейл. Мои люди проверили: отправка была из Сан-Франциско.

— Звонил? Вот это наглость, — повысил голос свёкор. — Как только я до него доберусь — шкуру спущу.

Едва заметно поморщившись, Намджун благоразумно промолчал. Внутри неприятно кольнуло знакомое чувство: слишком многое в этой истории складывалось не так, как должно было. Если Юнги действительно находился в Сан-Франциско, каким образом он туда попал? И почему связался именно с Хосоком? Более того, почему Хосок принёс ему эту информацию именно сейчас, сразу после того, как он начал замечать странности в движении активов?

— Что Юнги хотел? — потерев переносицу, спросил Намджун, делая первые выводы. Неутешительные выводы.

— Развода, естественно, — выплюнул Хосок. — Тот мейл, что он прислал... там много интересного. И про принуждение, и про унижение достоинства, и про угрозы и попытки заставить надеть хиджаб. Он написал много и подробно. Через три дня он отправит это в полицию и на телевидение нескольких стран. Будет максимальная огласка. Самые большие организации по защите прав омег — тоже в деле.

— Очень похоже на то, что ты собирался сделать раньше, — произнёс Намджун с нечитаемым выражением лица.

— Да, я имел глупость рассказать ему детали, вот и результат, — не стал спорить Хосок. — Я распечатал этот мейл. Ознакомитесь и будем думать, что делать дальше.

Упрямо пытаясь найти подвох в словах Хосока, Намджун терпеливо дождался, пока альфа достанет из папки два листа. Бумага легла на стол с сухим, почти беззвучным шорохом. Он, как хозяин дома, взял верхний лист, скользнул взглядом по заголовку и только после этого начал читать. Сначала бегло, затем всё медленнее, цепляясь за каждую формулировку. Это действительно выглядело как настоящий документ: аккуратная электронная распечатка письма, с датой, временем отправки, адресами отправителя и получателя, темой сообщения и основным текстом. Внизу стояла подпись Юнги, а ниже — перечень приложений, которые, судя по всему, должны были подтвердить изложенные обвинения.

«Ким Намджун, я обращаюсь к вам с требованием официально расторгнуть наш брак и прекратить любые попытки вернуть меня в Саудовскую Аравию против моей воли. Я больше не намерен обсуждать этот вопрос лично и не желаю встречаться с вами или представителями семьи без присутствия моего адвоката.

За время нашего брака в отношении меня неоднократно применялись давление, угрозы и унижение достоинства. Я был лишён возможности самостоятельно распоряжаться своими документами и свободно покидать территорию страны. На меня оказывалось давление с целью заставить соблюдать требования, которые я не принимал добровольно, включая принуждение к ношению хиджаба. Я неоднократно сообщал о своём нежелании продолжать эти отношения, однако мои слова игнорировались.

Я понимаю, что после публикации этого заявления последствия будут серьёзными для обеих семей. Именно поэтому даю три дня для добровольного оформления развода. Если за это время я не получу официального подтверждения о начале процедуры, копии имеющихся у меня материалов будут переданы в правоохранительные органы и международные организации, занимающиеся защитой прав омег. Одновременно информация будет направлена представителям средств массовой информации в нескольких странах.

Я не требую денег, имущества или каких-либо иных материальных компенсаций, кроме тех, что предусмотрены нашим брачным договором. Мне необходимо лишь одно — свобода и официальное юридическое подтверждение того, что этот брак прекращён.

После истечения указанного срока я не намерен вести дальнейшие переговоры. Все последующие действия будут осуществляться исключительно через представителей закона.

Мин Юнги.»

Намджун перечитал последние строки ещё раз, задержав взгляд на подписи. Текст был холодным, выверенным и почти безэмоциональным, словно его автор не писал письмо, а составлял показания для суда. Ни одной привычной интонации Юнги, ни одного слова, за которое можно было бы зацепиться и сказать: это не он. И всё же что-то внутри упрямо сопротивлялось. Юнги мог быть зол. Мог быть напуган. Мог ненавидеть его. Но разве омега действительно стал бы писать подобное, зная о последствиях, которые непременно последуют после огласки?

Опустив лист на стол, Намджун медленно поднял взгляд на Хосока. В кабинете вдруг стало непривычно тихо. Даже шум города за окнами будто отдалился, оставив после себя только тяжёлое ощущение надвигающейся беды. Если письмо было настоящим, у них оставалось три дня. Если же оно было частью чьего-то плана, то самое страшное заключалось в другом: кто-то очень хорошо знал Юнги и умел говорить его голосом. И этот кто-то определённо Хосок.

— Странно, — негромко произнёс Намджун, опуская взгляд на письмо.

— Что именно? — спросил Хосок, едва заметно напрягшись.

Намджун не ответил. Он вновь взял в руки письмо и перечитал определённый абзац. Там Юнги подробно описывал период, когда его свобода была ограничена, а семейный контроль усилился настолько, что он якобы практически не мог самостоятельно принимать решения. Формулировки были тяжёлыми, юридически выверенными и при этом удивительно аккуратными. Слишком аккуратными. Да, Юнги был образованным, умным и прекрасно владел словами, но когда дело касалось семьи, тот всегда писал иначе. Он видел письма омеги десятки раз. Видел его сообщения, деловые документы, личные записки. Юнги мог выражаться красиво, но никогда не писал так, будто заранее консультировался с юристом.

— Здесь есть пара нестыковок, — протянул Намджун, начиная злиться. Хосок его за кого, за полного кретина держит? — Напомни, когда именно Юнги звонил тебе?

— Около четырёх часов назад.

— А письмо когда отправлено?

— Примерно через сорок минут после звонка.

Намджун снова опустил взгляд на распечатку. Несколько секунд молча изучал шапку письма, словно надеялся, что цифры каким-то чудом изменятся. Не изменились. Он постучал указательным пальцем по строке с указанием времени отправки и медленно поднял глаза на Хосока.

— Здесь указана дата отправки — 14:17 по времени Сан-Франциско. Если он действительно отправил письмо через сорок минут после разговора, то звонил он тебе примерно в 13:35. Так?

— Да.

— Не слишком ли много событий для столь короткого времени? — чуть прищурился Намджун. — Не успел Юнги сбежать, а решение о публикации материалов принял, три дня великодушно дал. Только вот если он действительно писал это сам, почему ни слова о том, где он находится и каким образом собирается обеспечить передачу документов? Человек, который только что сбежал из страны и скрывается, вряд ли будет настолько спокойно рассуждать о последующих юридических действиях, если у него нет уже подготовленного плана.

— У него может быть адвокат, — спокойно возразил Хосок.

— Может, — не стал спорить Намджун. — Если письмо настоящее, то почему здесь написано так, будто принуждение началось задолго до того, как мы узнали о нём и Чимине?

— Там не сказано, что всё началось задолго до этого, — тут же возразил Хосок.

— Сказано. Не напрямую, но именно это следует из формулировки.

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Даже свёкор, до этого раздражённо ерзавший на диване и явно готовый в любой момент вмешаться, перестал двигаться. Намджун положил лист на стол и постучал ногтем по одному из абзацев, после чего медленно провёл пальцем по нескольким строчкам, словно разбирал не письмо, а финансовый отчёт с подозрительной цифрой.

— Вот здесь. «За время нашего брака в отношении меня неоднократно применялись давление». Это можно трактовать как угодно. Но дальше идут примеры, которые относятся уже к периоду после того, как стало известно о его романе с Чимином. Получается странная временная последовательность. И да, все угрозы и принуждения шли от вашего отца, а не от меня.

Последнюю фразу Намджун произнёс особенно отчётливо. Ему уже начинало надоедать, что в этой истории его пытаются сделать козлом отпущения, хотя он прекрасно помнил, с чего всё началось. До того, как свёкор узнал об отношениях Юнги и Чимина, не было ни разговоров о хиджабе, ни угроз, ни попыток изолировать или заставить подчиниться чужой воле. Всё это появилось именно после того, как тайное стало явным. И каким боком он тут злодей? На его совести совсем другие грешки. Грешки в лице Чимина и Сокджина.

— Тебя беспокоят только формулировки? — явно начал терять терпение Хосок. — Ты своей тупой головой понимаешь, что будет, если Юнги придаст это огласке?

— Ничего не будет, — даже в лице не изменился Намджун. — Ибо никакой огласки не будет. Ты всё ещё рвёшь жопу за братика, Хосок. Не надоело?

В глазах Хосока на мгновение мелькнуло раздражение, но альфа быстро его спрятал. Слишком быстро. Намджун это заметил и мысленно поставил ещё одну галочку напротив списка подозрений. Да, он всё понял верно.

— Да, огласки не будет, — кивнул Хосок, не видя смысла спорить. — Ты ведь уже видел, что я начал выводить твои активы из наших компаний?

— Да, — подтвердил Намджун.

— А знаешь, что будет, когда я закончу?

— И что же?

Хосок подался вперёд, упёршись локтями в колени, и посмотрел на него с таким выражением, будто собирался сообщить нечто давно решённое.

— Я резко, одним нажатием клавиши, выведу все свои деньги, и Юнги, разумеется, тоже, из твоей шарашкиной конторы. Ты ведь только вложился в новые направления. Уверен, что потянешь последствия?

Несколько секунд Намджун молча смотрел на Хосока, стараясь не выдать ни удивления, ни внезапно вспыхнувшей тревоги. Вот она. Настоящая угроза, а не примитивный блеф. Если Хосок действительно выведет свои активы, ему придётся ой как несладко. Одних ресурсов семьи Сокджина при всём желании будет недостаточно, чтобы быстро перекрыть такую дыру. Более того, подобный удар способен потянуть за собой цепную реакцию с целой кучей новых проблем. Об этом стоит подумать подробнее. Очень внимательно. Разложить всё по полочкам, просчитать возможные последствия и, главное, заранее попытаться защитить свои тылы, пока Хосок ещё действует не в полную силу.

— Хосок, что ты несёшь? — взорвался наконец до этого момента молчаливый свёкор.

— Твоё мнение, отец, я не спрашивал, — сказал как отрезал Хосок. — Юнги получит развод, оставит за собой право на «Saudi Arabian Minerals». На этом всё. К нашей семье и компании он не будет иметь никакого отношения. Нравится жить в грехе, пусть живёт. Я же буду молиться за его душу.

— Не слишком много ты на себя берёшь? — забрюзжал слюной свёкор, ещё сильнее мрачнея.

— Нет, в самый раз, — нахмурился Хосок. — Через два месяца моя свадьба, не хочу, чтобы это событие было испорчено сплетнями о сексуальной ориентации моего брата. Перестань противиться, отец, и мы вернёмся к разговору о твоей новой компании. Я дам деньги и даже подстрахую. Но Юнги ты оставишь в покое.

Намджун едва заметно усмехнулся. Вот теперь картина начинала складываться. Хосок не просто защищал Юнги. Он постепенно выстраивал вокруг него отдельную жизнь, отделяя брата от семьи, компаний и отца. Причём делал это настолько аккуратно, что со стороны всё выглядело как наказание. Юнги остаётся при своём, Хосок — с наследством семьи Ким. Не дурно. Только он идёт побоку.

— Мне не интересны ваши семейные драмы, обсудите всё это без меня, — не смог промолчать Намджун. — Я буду в Америке на следующей неделе. Дай мне номер Юнги. Как приеду, назначу ему встречу, и мы поговорим. Наедине.

— Исключено! — повысил голос Хосок.

Намджун медленно поднялся из-за стола. Усталость, копившаяся последние недели, вдруг отступила, уступив место холодной решимости. Ему надоело быть пешкой, которую двигают по чужой доске, не объясняя правил игры. Если Юнги действительно написал это письмо, он должен услышать его лично. Если не написал — тем более. Хватит играть в испорченный телефон. Со своим мужем он пока ещё в состоянии разобраться.

— Я не спрашиваю твоё мнение, Хосок, а говорю, как будет, — произнёс Намджун. — Мне надоел этот фарс. Нам с Юнги давно нужно поговорить. Со своей стороны я обещаю, что не раскрою время и место вашему отцу и не стану применять силу в отношении Юнги.

— Всё равно нет.

— А я ведь могу обратиться в полицию и заявить о том, что ты похитил Юнги и незаконно вывез из страны. Лично я ему ни разу не угрожал. Только твой отец. Понимаешь, к чему я клоню?

Хосок замолчал. Впервые за весь разговор его уверенность дала трещину. Совсем небольшую, почти незаметную, но Намджун её увидел.

— Рискнёшь репутацией?

— Да, поиграли в войнушки, Хосок, и хватит.

— Я обсужу с Юнги возможность встречи и уведомлю тебя, — нехотя сдался Хосок.

— У тебя есть три дня, — не смог не съязвить Намджун. — И я иду в полицию.

— Не факт, что встреча будет именно в Америке. Я тебе не доверяю.

— Хорошо, Юнги вправе сам выбрать место.

— Тогда договорились, — сквозь зубы процедил Хосок.

Терпеливо дождавшись, пока Хосок и свёкор выйдут из кабинета, Намджун только после этого снова посмотрел на лежащую перед ним распечатку. И что это было? Попытка диктовать свои условия? Неужели Хосок настолько в отчаянии? Вон даже готов отцу помочь с убыточным бизнесом. Юнги, Юнги, Юнги... что же ты творишь? Ну ничего, развязка уже близко. Главное сейчас — встретиться с омегой, а дальше дело техники. Рычаги давления на мужа у него тоже имеются. Причём слабые.