Тюльпаны в целлофане

Пингвины оказались вовсе не красивой метафорой, которой он так легкомысленно бросался в разговорах, а самой что ни на есть суровой реальностью. Суровой, во всех смыслах этого слова. И от этого выть в голос хотелось. Чимин не понимал ровным счётом ничего, а Тэхён не спешил давать какие-либо ответы. Не спешил — либо сам не знал их. Что, к слову, вероятнее всего. Ситуация, в которой они оказались, походила на лавину. Один-единственный неверный шаг когда-то давно уже был сделан, а теперь оставалось лишь наблюдать, как сверху с нарастающим грохотом катятся всё новые и новые последствия, сметая на своём пути любые попытки что-либо исправить. Вертолёт доставил их на небольшую научную станцию посреди ледяной пустыни Антарктиды, высадил прямо на утрамбованный снег и, прежде чем лопасти окончательно растворились в густом морозном воздухе, пилот лишь коротко сообщил, что за ними вернутся через год. Через год! Эти два слова прозвучали тяжелее любого приговора. Что делать здесь целых двенадцать месяцев? Что делать по возвращении «домой»? И им ли это вообще было сказано?

Неопределённость расползалась по сознанию, словно морозный узор по оконному стеклу, медленно затягивая каждую мысль. Вопросы рождались один за другим, наслаивались, переплетались между собой, превращаясь в тугой клубок, от которого всё сильнее ломило виски. Они действительно теперь в безопасности? Или их просто спрятали туда, где никто никогда не станет искать? Хосок всё ещё на их стороне или та авария была последней услугой братской любви? Для чего вообще понадобился весь этот спектакль с нападением и похищением? Почему избили только его? Это уже конец или только короткий антракт перед вторым актом трагедии? И, конечно же, Тэхён... Самая сложная загадка во всей этой безумной истории. Загадка, к которой совершенно не хотелось даже приближаться. Даже несмотря на то, что именно благодаря ему они с Юнги сейчас были живы. Один хороший поступок не обнуляет десятки плохих.

Когда предаёт родной человек, смотреть на него прежними глазами уже невозможно. Что-то внутри ломается с сухим, почти неслышным хрустом, и обратно уже никогда не срастается. Тэхён предал его дважды. Сначала предал его самого, а затем собственными руками обрушил мир Юнги, выдав семье то, что должно было остаться между ними до конца жизни. Такое не забывают. Не прощают. Невозможно снова искренне улыбнуться человеку, который дважды отправил тебя прямо в пасть хищнику, опаснее самой смерти. Невозможно сделать вид, будто ничего не произошло, когда ядовитые слова уже сорвались с чужих уст. Вот только сам Тэхён, похоже, совсем иного мнения. Иначе как объяснить то, что сейчас тот спокойно стоит всего в каком-то метре, недовольно щурясь от ледяного ветра, который с такой силой хлестал по лицу, будто хотел содрать кожу? И вот как тут не начать ругаться матом? Интересно, как много людей здесь знают корейский? Он вот просто в шаге от громкого «щибаль»!

Шумно выдохнув, выпуская в морозный воздух густое облачко пара, Чимин титаническим усилием воли заставил себя отвернуться. Если продолжать смотреть на Тэхёна, добром это точно не закончится. Нужно переключиться хоть на что-нибудь другое. Только вот на что? Юнги в выделенной им комнате, замерший и злой, как стая голодных шакалов. Пингвинов, ради которых всё это безумие вообще когда-то получило своё кодовое название, поблизости тоже видно не было. Зато над головой происходило нечто настолько невероятное, что даже боль ненадолго отступала. Да, в большом городе такого никогда не увидишь. Там ночное небо тонет в холодном неоне вывесок и бесконечном свете фонарей, а здесь сама природа, словно величайший художник, неспешно выводила по чёрному бархату небосвода живые ленты света, заставляя забыть обо всём хотя бы на несколько драгоценных мгновений. И как тут не поддаться и не отпустить себя?

Тряхнув и без того тяжёлой головой, Чимин глубоко вдохнул ледяной воздух, расправил плечи и наконец внимательно огляделся. Станция хоть и была небольшой, но, несмотря на это, оказалась удивительно продуманной. Несколько вытянутых модульных корпусов соединялись между собой закрытыми переходами, чтобы людям не приходилось лишний раз выходить на пронизывающий мороз. Металлические стены были окрашены в ярко-красный и оранжевый цвета, отчего на фоне бесконечной белизны казались островками живого тепла среди ледяного океана. Высокие антенны тянулись к небу, вращались метеорологические приборы, на крышах тихо гудели вентиляционные установки, а рядом возвышались цилиндрические резервуары с топливом, наполовину занесённые снегом. Всё вокруг выглядело сурово, просто и удивительно надёжно — без лишней красоты, но с той особой основательностью, которая рождается там, где любая ошибка может стоить жизни.

Здесь было всё необходимое для долгой зимовки: просторная кухня, откуда уже доносился слабый запах свежего хлеба и кофе, баня, небольшая столовая, жилой корпус с крошечными, но тёплыми комнатами, медицинский блок и даже обсерватория, купол которой серебрился под лунным светом. Именно там работали учёные, месяцами наблюдая за небом, льдами и поведением атмосферы. Чуть поодаль возвышались склады с припасами и мастерская, где, вероятно, ремонтировали технику. Всю территорию окружал высокий металлический забор с несколькими рядами защитных ограждений. Где-то на автомате Чимин отметил про себя, что его установили явно не для красоты, а потом мысленно одёрнул себя. Белые медведи в Антарктиде не водятся. Значит, ограждение должно было защищать станцию вовсе не от них, а от сильнейших ветров, снежных заносов и, возможно, просто обозначать безопасную территорию среди бескрайнего ледяного плато, где за несколько десятков шагов легко потерять ориентиры.

Но главным чудом этой холодной земли были вовсе не здания. Над их головами медленно текло небо. Огромные зелёные ленты света бесшумно струились от одного края горизонта к другому, то сворачиваясь в прозрачные спирали, то распадаясь на тысячи мерцающих нитей. Где-то в глубине вспыхивали мягкие сиреневые переливы, за ними проступали голубоватые и розовые отблески, словно сам небосвод кто-то осторожно раскрашивал акварелью. Казалось, невидимый художник взял в руки гигантскую кисть и теперь неспешно водил ею по чёрному бархату ночи. Северное сияние не просто светилось — оно жило, дышало, двигалось, переливалось, словно исполняло древний безмолвный танец, понятный одним только звёздам.

Именно в такие минуты особенно остро ощущалось собственное ничтожество перед величием мира. Все семейные войны, интриги, предательства, страхи и ненависть вдруг становились до смешного маленькими на фоне ледяного материка, существовавшего задолго до рождения каждого из них. Антарктида была прекрасна той красотой, которая совершенно не нуждалась в человеческом восхищении. Она никого не пыталась очаровать. Просто существовала — величественная, холодная, неприступная. И, наверное, именно поэтому отвести взгляд от этого сияющего неба оказалось почти невозможно. Даже если сердце всё ещё болело так, будто кто-то продолжал медленно проворачивать в нём тонкий осколок льда.

— Ты ещё долго собираешься любоваться небом? — недовольно рыкнул Тэхён, поёживаясь от пронизывающего ветра. — Я, между прочим, уже окоченел.

— Так иди внутрь, — нехотя отводя взгляд от переливающегося неба, устало выдохнул Чимин. — Я тебя не держу.

— Пошли лучше в баню. Отогреемся, помоемся и обработаем раны, — растёр заледеневшие ладони Тэхён. — Я займусь твоими ссадинами, а ты — моими.

— Нужно сначала Юнги позвать.

— Зачем? — лицо Тэхёна мгновенно потемнело. — На нём же ни царапины.

— Ты так в этом уверен? — внимательно посмотрел на омегу Чимин. — Мы попали в серьёзную аварию. То, что не видно снаружи, не означает, что этого нет. Под одеждой могут быть синяки, ушибы или что-нибудь похуже.

— У тебя, если уж на то пошло, тоже, — как о чём-то совершенно очевидном проговорил Тэхён. — Адреналин уже давно отпустил. Не поверю, что сейчас у тебя ничего не болит.

— Тэхён...

— Пошли, — нетерпеливо махнул рукой Тэхён. — Такое тебе расскажу! Офигеешь!

— На тему? — насторожился Чимин, чувствуя, как внутри вновь неприятно сжимается всё от дурного предчувствия.

— Не здесь. Даже у льдин есть уши.

Понимая, что спорить сейчас совершенно бессмысленно, Чимин лишь мысленно пожелал себе удачи и, тяжело вздохнув, неторопливо пошёл вслед за Тэхёном к бане. На душе было тревожно, словно где-то совсем рядом сгущалась гроза, а первый раскат грома вот-вот должен был расколоть тишину. Что такого хотел рассказать ему Тэхён, если для этого понадобилось уводить его подальше от чужих глаз и ушей? Неужели дело в Хосоке? Может, тот во время разговора проговорился, не заметив этого сам? Или сказал что-то другим людям, а Тэхён случайно услышал? А может, всё куда хуже, и причина вообще никак не связана с братом Юнги? Мысли цеплялись одна за другую, разрастаясь, словно трещины на льду под тяжестью собственного веса. Чем больше он пытался найти хоть какое-то объяснение происходящему, тем сильнее запутывался. Ещё немного — и эта бесконечная неизвестность действительно сведёт его с ума. Ну и поделом!

С чувством почти полной обречённости переступив порог бани следом за Тэхёном, он даже рта открыть не успел, как омега резко захлопнул дверь, провернул ключ в замке и, будто совершая привычный ежедневный ритуал, молча принялся раздеваться. Ни спешки, ни смущения — только сосредоточенность и какая-то непривычная усталость в каждом движении. Стянув с себя одежду и оставшись совершенно нагим, Тэхён мельком посмотрел на него и, не дождавшись каких-либо действий, сам подошёл вплотную и осторожно потянулся к куртке. Чимин не сопротивлялся. Какой теперь в этом смысл? Каждая мышца ныла так, будто по телу прошлись тяжёлым катком. Болели рёбра, плечи, спина, даже простое дыхание отзывалось тупой болью где-то под грудной клеткой. В этот раз ему действительно досталось. Допрыгался, как говорится.

Исподлобья наблюдая за Тэхёном, Чимин невольно принялся внимательно разглядывать омегу. Разбитая губа, потемневший синяк под глазом, несколько свежих кровоподтёков на скулах. На запястьях и щиколотках отчётливо выделялись красновато-синие полосы — такие следы обычно остаются после туго затянутых ремней или пластиковых стяжек. Будто того совсем недавно долго держали связанным по рукам и ногам. Но на этом всё. Ни синяков на теле, ни следов ударов по рёбрам или животу. Всё это выглядело слишком странно, чтобы быть случайностью. Он что-то упускает из виду? Хм... а тут есть о чём подумать. Если людей Хосока действительно интересовало только давление, они бы избивали Тэхёна так же, как избивали его самого. Но этого не произошло. Значит, били омегу не для того, чтобы причинить как можно больше боли. Тогда зачем? Чтобы припугнуть? Выбить признание? Или же... просто сделать так, чтобы следы были хорошо заметны окружающим? От этой мысли по спине пробежал неприятный холодок. Слишком многое в происходящем пока не складывалось в единую картину, и именно это пугало сильнее всего.

— Куда это ты так внимательно смотришь? — тихо прыснул Тэхён, стягивая с него штаны вместе с обувью. — Руки совсем не поднимаются?

— Тебя очень... избирательно били, — не стал молчать Чимин, поморщившись, когда пришлось переступить с ноги на ногу. — Нет, не поднимаются. Больно.

— Исключительно по лицу, — криво усмехнулся Тэхён, словно речь шла о какой-то досадной мелочи. Затем, бегло осмотрев его тело, уже совсем другим тоном добавил: — У тебя почти все рёбра в синяках. Не знаю, есть ли переломы, но трещины вполне могут быть. Потом нужно будет туго зафиксировать грудную клетку.

— Почему только по лицу? — упрямо спросил Чимин, не сводя с омеги взгляда.

— Хосок оказался довольно... как это сказать? Понимающим, что ли, — ненадолго задумался Тэхён, медленно проведя ладонью по собственному подбородку. — У тебя ужасные корни. Хорошо, что я прихватил с собой краску. Вернём тебе твой прайм?

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Чимин.

— То и имею. Волосы у тебя сейчас выглядят отвратительно. Это нужно срочно исправить.

— Я сейчас про Хосока спрашиваю.

— Мне нужно время, чтобы сформировать мысль, — устало потёр переносицу Тэхён. — Сначала душ или волосы?

— Оставь мои волосы в покое! — не выдержал Чимин, повысив голос. — Тебе нужно время, чтобы сформировать мысль? Скажи-ка мне, Тэхён, ты давно записался в ряды умственно отсталых?

— Твои волосы — это не моя прихоть, — спокойно произнёс Тэхён, даже и не думая обижаться. — Здесь безопасно. По крайней мере, настолько, насколько вообще может быть безопасно такое место. Но в любой, даже самой продуманной ситуации всегда остаётся это противное «если». Если кто-то выйдет на след. Если информация утечёт. Если начнут искать. Найти среди людей двух омег — блондина и брюнета, прибывших вместе, проще простого. Твою сучку красить нельзя, сам понимаешь, религия, семья, лишние вопросы. А вот тебя — можно без проблем. Каюсь, цвет выбирал лично я.

— Хосок велел? — медленно, но пока ещё неуверенно начал складывать пазл Чимин.

— Да, — коротко кивнул Тэхён. — Это не жизненная необходимость, а обычная перестраховка. Великий и ужасный Чон Хосок, как оказалось, трясётся за своего младшего братика куда сильнее, чем хочет показать окружающим.

— То есть... — замер Чимин. — Хоби не отвернулся от Юнги?

— А ты в этом сомневался? — удивлённо вскинул брови Тэхён. — Он, конечно, когда узнал о вас, охренел так, что, кажется, готов был собственными руками тебя препарировать. Кричал, матерился, грозился закопать живьём. Но... вот я тут.

— Почему именно ты?

— Я и ты. Голые. В закрытой бане, — нарочито растягивая слова, протянул Тэхён, хищно оскалившись. — Как думаешь, что бы сейчас подумала твоя сучка?

— Не уходи от ответа.

— А кто, если не я? — равнодушно пожал плечами Тэхён. — Среди людей Хосока желающих рисковать шкурой ради его непутёвого брата оказалось не так уж много. Особенно после того, что всплыло про вас. Большинство предпочли бы вообще не вмешиваться.

— Ты можешь хоть раз нормально всё объяснить?

— Могу, — устало прикрыл глаза Тэхён, неожиданно сдавшись. — Садись. Пока буду красить тебе волосы, всё и расскажу.

С некоторым остервенением плюхнувшись голой задницей на деревянный табурет и тут же пожалев об этом, Чимин болезненно поморщился. Жёсткое дерево безжалостно отозвалось в каждом ушибе, будто решило напомнить о каждом ударе, полученном этой ночью. Насупившись пуще прежнего, он исподлобья принялся наблюдать за Тэхёном, который спокойно достал из куртки коробку с краской для волос, неторопливо извлёк содержимое и привычными, уверенными движениями смешал компоненты в бутылочке с аппликатором. Какая знакомая домашняя картина... аж тошно от неё.

Закончив с приготовлением состава, Тэхён встал за его спиной, аккуратно разделил волосы на пряди и принялся размеренно наносить краску, стараясь не задевать болезненные ссадины у линии роста волос. Сидеть вот так, почти вплотную к Тэхёну, оказалось удивительно некомфортно. И дело тут было вовсе не в наготе. После всего, что им довелось пережить рядом друг с другом, стыдиться собственных тел было уже поздно. Тэхён видел его в таких обстоятельствах и с таких ракурсов, что Юнги, пожалуй, действительно позавидовал бы подобной осведомлённости. Тут дело было совсем в другом... Когда-то между ними существовало нечто гораздо более ценное, чем доверие. Какая-то почти братская близость, позволявшая понимать друг друга без слов, смеяться над одними и теми же глупостями, спорить до хрипоты, а потом всё равно оставаться на одной стороне.

Но теперь этот прочный внутренний стержень, который столько лет удерживал их рядом, оказался переломлен. И как ни пытался Тэхён вести себя так, будто ничего не произошло, будто можно просто начать разговор с того места, где они когда-то остановились, прошлое уже невозможно было вернуть. Предательство не исчезает только потому, что о нём перестали говорить. Оно остаётся между людьми невидимой трещиной, которая с каждым словом напоминает о себе всё сильнее. Теперь они были чужими. По-настоящему чужими. И, пожалуй, навсегда.

— Когда я через знакомых узнал, что Хосок собирается придать огласке развод своего братика, использовав журналистов, я буквально озверел, — негромко заговорил Тэхён, медленно перебирая пряди его волос. — Это был хороший план. Очень хороший. Твоей сучке без проблем дали бы развод, вокруг него поднялся бы шум, его начали бы жалеть, защищать. А потом он бы спокойно уехал и зажил себе долго и счастливо. Как я мог это допустить? Это ведь именно он привёл Фархада в дом. Он! Из-за него Чонгука убили.

— Уже из-за него? — хрипло выдавил из себя Чимин, не оборачиваясь. — Не из-за меня?

— Из-за тебя тоже. Но... — на мгновение замолчал Тэхён, продолжая наносить краску, и только потом тихо ответил: — Моя вина здесь тоже есть. И, наверное, самая большая. Всё должно было закончиться иначе. Фархад одержим тобой, Чимин. Я до сих пор уверен: несмотря на все угрозы, он бы тебя не убил. Да, мог бы запереть в золотой клетке, окружить охраной, контролировать каждый шаг, упрекать, ломать морально, но не убить. У меня был шанс обменять тебя на Чонгука. Был. И я бы им непременно воспользовался. Но появился этот омега, и всё покатилось под откос!

— Перестань винить других в собственных ошибках! — резко вскинулся Чимин. — Если бы ты не сдал нас в Дубае, Чонгук был бы жив! Если бы ты не сдал нас в Эр-Рияде, он тоже был бы жив! Сейчас мы могли бы быть здесь втроём. Ты, я и он!

— Значит, я чудовище, а ты святой? — руки Тэхёна на мгновение замерли.

— Я этого не говорил, — твёрдо ответил Чимин. — Мне тоже больно. Я тоже потерял Гука. Не только ты имеешь право на скорбь.

— Знаю, — очень тихо произнёс Тэхён. — Я был там. Видел, как тебе было больно. Поэтому я сейчас и здесь. Ненависти к тебе во мне больше нет.

— Ты сломал жизнь Юнги.

— Он сам её сломал, когда разделил с тобой постель.

— Ты ни капли не жалеешь о том, что сделал.

— Нет, — спокойно признал Тэхён. — С твоей сучкой всё будет хорошо, братик не даст его в обиду. Я, по правде сказать, думал, что Хосок меня сразу убьёт, но... он пожалел меня. Мне от этого так противно.

— Опять ходишь по кругу.

— Я беременный.

— Что? — не поверил своим ушам Чимин.

— Я беременный, — повторил Тэхён тем же ровным голосом, а затем, сняв перчатки, бросил использованную бутылочку из-под краски на стол и только тогда посмотрел ему в глаза. — Поэтому Хосок меня и отпустил.

— Не лги мне! — вскочил на ноги Чимин. — Это даже для тебя слишком!

— Я не лгу. Срок ещё совсем маленький. Я сам узнал недавно, уже после всего. Когда мы с Гуком были вместе, это был самый конец течки. Я не думал, что забеременею.

— Ты не рад? — осторожно спросил Чимин, сам не зная зачем.

— Я не знаю. Честно, не знаю, — опустил взгляд на собственный живот Тэхён, так будто видел его впервые. — Мне страшно. Без тебя я не справлюсь.

— Час от часу не легче... — медленно провёл ладонью по лицу Чимин, пытаясь уложить услышанное в голове.

— Засекай сорок минут. Краску передерживать не стоит.

Краску передерживать не стоит. Конечно. Именно это сейчас их главная забота. Не разбитые рёбра, не охота, развёрнутая на них в другой части света, не рухнувшая за один день жизнь, а несчастная краска на волосах. От этой почти бытовой нелепости Чимину вдруг захотелось то ли рассмеяться, то ли с размаху удариться лбом о стену. Этот год определённо не его. И что теперь? Как быть с Тэхёном? Послать беременного омегу куда подальше он не сможет, даже если захочет. У Тэхёна в животе ведь частичка Чонгука! Каким бы чудовищным ни было предательство, ребёнок не должен становиться его заложником. Омегу придётся оставить рядом. По крайней мере до родов. А дальше... дальше будет видно.

Только как объяснить всё это Юнги? Юнги сейчас как никогда нужна поддержка, чувство, что рядом есть человек, который не предаст и не исчезнет. И Тэхёну тоже нужна эта самая поддержка. И все ждут её именно от него! А он ведь не всесильный. Он тоже устал! До звона в голове, до дрожи в руках, до той точки, когда сил хватает лишь на то, чтобы сделать ещё один вдох. Ладно, ерунда, кто если не он? Всё будет хорошо. Хуже ведь уже попросту некуда.