Тюльпаны в целлофане

Сохранив номер аль-Хамдани в телефонной книге, Юнги молча отложил мобильный в сторону и устало потёр переносицу, напрасно пытаясь унять раздражение, которое с каждой минутой всё сильнее поднималось из глубины души. Поведение Чимина оставалось для него не до конца понятным, однако осуждать омегу он не имел ни малейшего права. У каждого человека есть раны, к которым невозможно прикоснуться без боли. Для Чимина имя Фархада аль-Хамдани давно перестало быть просто именем. Оно стало синонимом страха, утраты и пролитой крови, превратилось в тяжёлое воспоминание, которое невозможно оставить в прошлом. Любое, даже мимолётное, упоминание этого альфы травмировало омегу. И это нельзя было игнорировать. Ибо очень часто за внешним упрямством скрывается вовсе не желание настоять на своём, а неуклюжая, почти отчаянная попытка защитить себя от новой боли. Иногда человек сопротивляется не потому, что уверен в своей правоте, а потому, что боится вновь пережить то, что однажды едва не уничтожило его.

Кому, как не Юнги, об этом знать? Он и сам долгие годы прятал собственные страхи за молчанием, уступчивостью и привычкой терпеть. Сейчас же, когда речь заходила об аль-Хамдани, они с Чимином неожиданно оказались по разные стороны одной проблемы. Каждый видел в этом человеке совершенно разное, и закрывать глаза на это различие было нельзя. Лично ему аль-Хамдани не сделал ничего. Более того, он видел в этом альфе человека, обладавшего той властью и тем влиянием, которых сейчас отчаянно не хватало им самим. Видел настоящего титана своего мира, способного одним телефонным разговором сдвинуть с места то, что для остальных казалось неподъёмной скалой. Разумеется, не за «спасибо». Люди подобного масштаба не совершают одолжений из милосердия. Их помощь всегда имеет цену. Вопрос заключался лишь в том, готов ли он будет её заплатить. Ведь ещё одного «случайно завалявшегося» шельфового месторождения у него, увы, не было. Были лишь деньги. Много деньги. На этом всё.

Да, негусто, и что теперь? Просто сидеть сложа руки и ждать, пока обстоятельства сами переменятся, — дело гиблое. Как бы умен ни был Хосок, все связи, договорённости и люди того неизбежно пересекались с влиянием отца. Этот круг был слишком тесным, а потому рассчитывать исключительно на него означало добровольно ограничить себя единственным направлением. Да, пока они были в относительной безопасности. Пока! Но сколько ещё продлится это затишье? Заглохнувшие генераторы — далеко не самая страшная неприятность, которая могла настигнуть их посреди аравийской пустыни. Дом, каким бы роскошным он ни был, требовал постоянного ухода. Без людей, знавших своё дело, даже самый совершенный механизм постепенно начинал давать сбои. Пусть сегодня бензин и не закончится, зато одним прекрасным «завтра» пыль забьётся в фильтры и вентиляцию, «послезавтра» выйдет из строя система охлаждения. И так далее, и тому подобное. Всё вокруг нуждалось в человеческих руках, опыте и ежедневной заботе. Вот кто будет всем этим заниматься? Он? Чимин? Ну-ну... подмести двор — это не вентиляцию от песка прочистить! Нет у них нужных навыков! Через какое-то время они погубят и себя, и дом! Дом, которым так дорожил его дедушка... нельзя этого допускать.

Именно поэтому звонок аль-Хамдани и казался ему не безрассудным поступком, а первым ростком, из которого со временем могло вырасти крепкое дерево, способное укрыть их от бед и привести к долгожданной свободе. Такие вещи не происходят за один день. Юнги не был ни наивным мечтателем, ни человеком, привыкшим ждать чудес. Он прекрасно понимал, что простого: «Господин аль-Хамдани, помогите», — будет недостаточно. Симпатия могла расположить человека к разговору, но никогда не становилась причиной решений подобного масштаба. Альфа обязательно попросит что-то взамен. Возможно, деньги. Возможно, услугу. Возможно, нечто гораздо более ценное. И именно поэтому действовать следовало заранее. Чтобы успеть всё обдумать, взвесить каждое требование, найти приемлемые альтернативы и не принимать решение под давлением обстоятельств. Поспешность — от Дьявола. Этому его учили с самого детства, и сейчас он особенно ясно понимал смысл этих слов. Любое большое дело начинается с малого шага, а прочный дом невозможно возвести, если сначала не заложить надёжный фундамент. Неужели Чимин этого не понимал?

Конечно, он мог поступить иначе. Мог проигнорировать возражения омеги, набрать номер аль-Хамдани и поставить Чимина перед свершившимся фактом. Вот только стоила ли такая победа возможной трещины в их отношениях? Сейчас им как никогда нужно было держаться друг за друга, а не проверять собственное доверие на прочность. Да, сейчас он чертовски зол. Новость о браке Намджуна и Сокджина всколыхнула внутри него чувства, о существовании которых он и сам предпочёл бы не знать. Нет, любви к Намджуну больше не осталось. Она давно угасла, оставив после себя лишь холодную золу. Но гнев... Гнева было столько, что его хватило бы на несколько жизней. Хотелось посмотреть альфе прямо в глаза и высказать всё, что годами копилось внутри. Каждую обиду. Каждое унижение. Каждое разочарование. Однако здравый смысл не давал ему сорваться на скандал. Вот как он будет выглядеть со стороны в этот момент? То-то же. Крайне показательно, да. Не решит ли Чимин после этого, что за его яростью скрывается ревность? Ответ очевиден. Такого счастья ему и даром не нужно.

Фархад аль-Хамдани — сильный козырь в борьбе за развод и свободу. Но даже самый ценный козырь теряет смысл, если разыграть его в неподходящий момент. Мог ли звонок подождать ещё немного? Скорее да, чем нет. Иногда гораздо важнее не скорость, а точность. Пусть решение придёт чуть позже, зато окажется правильным, чем появится вовремя, но обернётся новой ошибкой. Для начала хорошо бы ещё раз спокойно поговорить с Чимином, дать эмоциям улечься и попытаться услышать друг друга. И только потом связываться с человеком, который принёс его омеге столько боли. Утро вечера мудренее, так ведь?

Тряхнув и без того тяжёлой головой, словно пытаясь вытряхнуть из неё тревожные мысли, Юнги поднялся на ноги и медленно направился в сад. Оттягивать разговор с Чимином было делом неблагодарным. Некоторые слова, если произнести их слишком поздно, теряют свою силу, а некоторые обиды, оставленные без ответа, успевают пустить слишком глубокие корни. Чимин был самым ценным человеком в его жизни, и потерять того он не имел права. Ни при каких обстоятельствах. Слишком многое теперь было связано с этим омегой. Слишком многое изменилось благодаря тому.

Если бы не Чимин, он до сих пор сидел бы в доме Намджуна, из последних сил удерживая слёзы и заставляя себя с достоинством принимать Сокджина как второго мужа своего любимого альфы, убеждая себя, что именно так и должна выглядеть семейная жизнь. Если бы не Чимин, он продолжал бы считать себя неполноценным, ежедневно обвиняя собственное тело в том, что оно не способно подарить мужу наследника. Если бы не Чимин, он так никогда и не осмелился бы возразить свёкру, продолжая молча склонять голову всякий раз, когда за него решали, как ему жить, что говорить и о чём думать. Сам того не желая, Чимин разрушил до самого основания мир, который долгие годы казался ему единственным возможным. Разрушил не ради разрушения, а для того, чтобы на этих обломках выросло нечто новое — прочное, честное и настоящее. Мир, в котором он перестал быть красивым приложением к успешному альфе и впервые почувствовал себя самостоятельным человеком, имеющим право на собственные мысли, желания и выбор.

Юнги был благодарен Чимину так глубоко, что словами этого просто не выразить. Он полюбил Чимина так сильно, что порой самому становилось страшно от силы собственного чувства. Ради улыбки этого омеги он без раздумий прошёл бы пешком всю аравийскую пустыню, неся на плечах палящее солнце и забыв о жажде. Ради одного спокойного взгляда он был готов спорить с собственной семьёй, идти против воли отца, против привычных устоев и даже против самого себя прежнего. Всё остальное для него резко стало удивительно неважным. Пока рядом был Чимин, любая беда переставала казаться непреодолимой. Они со всем справятся. Обязательно справятся. С Божьей помощью или же аль-Хамдани — иначе и быть не может.

Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая сад густыми золотисто-медными красками, а на востоке медленно поднимался тёмный купол приближающейся ночи. В этом меркнущем свете Чимин, сидевший среди высоких фруктовых деревьев, казался существом не из мира людей. Будто прекрасное божество, случайно забытое на земле: совершенное, но бесконечно печальное. В неподвижной фигуре омеги было столько тихой скорби, что у Юнги болезненно сжалось сердце. Неужели всему виной было одно лишь имя аль-Хамдани? Дьявол! Это он во всём виноват! И вот с чего теперь начинать этот разговор? С извинений? С признания собственной неправоты? Или и вовсе молча опуститься перед омегой на колени, доверив словам лишь то, что уже невозможно выразить одним взглядом? Подсказал бы кто...

— Чимин, — негромко позвал Юнги, осторожно присаживаясь рядом на скамью, всё ещё хранившую накопленное за день тепло. — Давай поговорим. Я не хочу, чтобы мы с тобой ссорились. Сейчас это последнее, что нам нужно.

Чимин не ответил сразу. Лишь медленно повернул голову в его сторону, внимательно всматриваясь в лицо, так словно пытаясь понять, что именно изменилось за те несколько минут, что они провели порознь.

— Ты позвонил Фархаду? — наконец тихо спросил Чимин.

— Нет, — уверенно ответил Юнги, не отводя взгляда. — Не позвонил. Но аль-Хамдани — это тот... дуб, который нельзя без раздумий выкорчёвывать из земли.

— Ты уже знаешь, что предложишь ему взамен за помощь? — устало усмехнулся Чимин, однако в этой усмешке не было ни веселья, ни облегчения.

— Если говорить откровенно... нет. Я надеюсь, что сначала он сам назовёт цену. Тогда хотя бы будет понятно, от чего отталкиваться.

— Ты ведь и сам знаешь, чьё имя он может назвать, — медленно покачал головой Чимин.

— Исключено, — тоном, не терпящим возражений, произнёс Юнги. — Даже не думай об этом. Ты — мой. И никакие деньги, связи или сделки этого не изменят. Если придётся, мы хоть тоннель под землёй прокопаем и выберемся отсюда. Но тебя я никому не отдам.

— Давай дождёмся утра, — слишком внимательно разглядывая ветви деревьев, выдохнул Чимин. — Если за ночь ничего не изменится, сначала позвоним Хосоку, а потом уже Фархаду.

— А что должно произойти? — приподнял бровь Юнги. — Песчаной бури вроде в прогнозе не было.

— Я говорил с Тэхёном, он... — болезненно поморщился Чимин, так будто само имя бывшего друга оставляло неприятный привкус. — Рассказал о нас Намджуну и твоему отцу.

— Рассказал о нас? — едва слышно переспросил Юнги. — В каком смысле?

— Рассказал, что мы любовники, — не стал искать мягких слов Чимин. — И не просто рассказал. Во всех подробностях.

— Подробностях? — спустя несколько секунд, прохрипел Юнги, медленно переваривая услышанное. — Откуда ему вообще известны подробности?

— Я рассказал обо всём Гуку, — потупил взгляд Чимин. — А Гук — Тэхёну.

— Прекрасно... — медленно прикрыл глаза и тяжело выдохнул Юнги. — Просто прекрасно.

— Извини.

«Извини». Какое маленькое, почти беспомощное слово. Им можно попросить прощения за неосторожно сказанную фразу, за разбитую чашку или сорванную встречу. Но не за такое. Не за признание, способное перевернуть весь привычный мир! Он будет умирать в муках!

Плевать на Намджуна! Мнение того больше не причиняло той боли, что прежде. Но отец... отец — это другое. Отец теперь знает, что он разделил ложе с другим омегой. Знает, что он переступил черту, которую в их семье с самого детства называли не просто запретом, а тяжким грехом перед Всевышним. Для человека, выросшего в строгой религиозной традиции, подобная близость была не просто нарушением семейных устоев или поводом для осуждения. В глазах отца это выглядело сознательным восстанием против установленного Всевышним порядка, грехом, который, как тот был убеждён, навлекает гнев Небес и становится позором не только для самого человека, но и для всего рода. Не случайной ошибкой, совершённой в минуту слабости, а нравственным падением, способным запятнать честь семьи. Ему этого никогда не простят!

От одной только мысли внутри всё похолодело. Юнги слишком хорошо знал своего отца. Тот был человеком, для которого вера никогда не ограничивалась молитвенным ковриком или соблюдением поста. Она была законом, пронизывавшим каждое решение, каждое слово, каждый поступок. Отец искренне верил, что отвечает перед Всевышним не только за собственную душу, но и за души своих детей. Теперь же в глазах того он оказался человеком, добровольно шагнувшим навстречу одному из самых тяжких запретов. И страшнее всего было даже не то, что отец осудит его. А то, что тот обязательно решит любой ценой «спасти» заблудшего сына, вернуть его на «правильный путь», даже если для этого придётся сломать его волю, отнять свободу или превратить жизнь в бесконечное наказание. И вроде бы ничего нового, но... лучше умереть на месте.

— Юнги, я доверял Гуки-и и Тэ, как самому себе, — с трудом выдавил Чимин, не смея поднять взгляд. — Я не думал...

— Да, ты не думал, — тихо произнёс Юнги, но в этой тихости слышалась холодная твёрдость. — А нужно было думать.

— Извини... — болезненно зажмурился Чимин, словно эти слова ударили сильнее любой пощёчины.

Юнги молчал несколько долгих секунд. Он видел перед собой не предателя и не виновника всех бед. Перед ним сидел человек, который тоже потерял друзей, пережил предательство и теперь расплачивался за доверие, оказавшееся ошибкой. Хотелось обнять омегу, сказать, что всё будет хорошо, но ложь сейчас стала бы худшим утешением. Поэтому он лишь устало провёл ладонью по лицу и едва слышно произнёс:

— Мне нужно подумать.

Чимин не стал его останавливать, и Юнги действительно был благодарен ему за это. Им обоим требовалось время. Хотя бы несколько минут. Может быть, час. Столько, сколько понадобится, чтобы улеглись эмоции, а кровь перестала гулко стучать в висках, подталкивая к словам, рождённым не разумом, а болью. Иначе можно произнести то, о чём потом придётся сожалеть долгие годы. Некоторые слова подобны выпущенной стреле: стоит лишь сорваться с тетивы, и вернуть их обратно уже невозможно. Они неизбежно находят свою цель, оставляя раны, которые порой заживают куда дольше, чем любые телесные увечья. Не хотелось бы после залечивать раны, нанесённые собственной несдержанностью.

Почти не разбирая дороги, быстрым шагом вернувшись в дом, Юнги всё никак не мог совладать со своими эмоциями. Просторные коридоры, ещё недавно казавшиеся ему убежищем, теперь давили своей пустотой. Каждый шаг гулким эхом отражался от мраморных стен, словно сам дом напряжённо прислушивался к его дыханию. Дрожащими пальцами он схватил телефон и, посмотрев на экран, замер. Ни одного пропущенного вызова. Ни одного сообщения. Отец больше не звонил. И именно это оказалось страшнее любых угроз. В груди словно что-то оборвалось. Сердце пропустило удар, а затем забилось так быстро, что стало больно дышать. Мир качнулся перед глазами. Ноги неожиданно перестали держать его, и Юнги тяжело опустился прямо на пол, не почувствовав ни холодного мрамора, ни боли от удара. В голове с пугающей ясностью вспыхнула единственная мысль.

Раз отец молчит — значит, он уже действует.

Эта тишина была страшнее крика. Страшнее угроз. Страшнее оскорблений. Отец никогда не молчал, если собирался просто запугать его. Он звонил, убеждал, давил, напоминал о долге перед семьёй, перед мужем, перед Всевышним. Голос того всегда предшествовал наказанию. Но если голос исчезал... значит, слова уже закончились и настало время поступков. Почувствовав, как ледяной страх медленно поднимается по позвоночнику, сковывая каждую мышцу, Юнги трусливо прикрыл глаза, словно наяву ощущая, как огромная невидимая ладонь сжимает его сердце, не позволяя сделать полноценный вдох. Воображение, подгоняемое тревогой, рисовало картины одну страшнее другой. Что, если отец уже нашёл способ добраться до них? Что, если люди возле дома — лишь начало? Что, если прямо сейчас запускается какой-то механизм, остановить который уже невозможно? Что, если следующая новость окажется такой, после которой назад дороги уже не будет?

«Успокойся», — он приказал себе это почти вслух. Не помогло. Совсем. Страх оказался сильнее разума. Он расползался по сознанию, словно густые чернила по белой бумаге, заполняя каждую свободную мысль. Понимая, что самостоятельно справиться с этой тревогой он уже не сможет, Юнги торопливо разблокировал телефон и набрал номер Хосока. Один гудок. Второй. Третий. Ответа не было. Лишь на пятой попытке в динамике наконец раздался знакомый холодный, собранный голос:

— Слушаю.

— Хосок, до наследного принца дозвониться проще, чем до тебя, — выпалил Юнги, едва услышав знакомый голос. — Почему ты не берёшь трубку?

На другом конце повисла тяжёлая пауза. Настолько долгая, что Юнги уже решил, будто связь прервалась. Лучше бы это действительно было так.

— Не хотел с тобой разговаривать, — наконец хрипло произнёс Хосок. В его голосе не было привычного спокойствия. Он звучал глухо, словно каждое слово давалось через силу. — Но, видимо, всё равно придётся.

Юнги мгновенно напрягся. Что-то было не так. Очень не так. Хосок никогда не говорил с ним подобным тоном.

— О чём ты? — За окном всё так же шумел ветер, где-то негромко гудел генератор, но для Юнги весь мир будто исчез. Остался только этот голос в телефонной трубке.

— Юнги... — устало выдохнул Хосок. — Я так разочарован в тебе.

Эти слова ударили сильнее пощёчины. За всю жизнь брат никогда не произносил ничего подобного. Мог сердиться, спорить, повышать голос, запрещать, защищая его от очередной глупости, но разочарование... Нет. Никогда.

— Я всю жизнь оберегал тебя, — продолжил Хосок, — а ты...

— Что я? — едва слышно переспросил Юнги. Пальцы сами собой стиснули телефон так сильно, что побелели костяшки. Казалось, ещё немного — и пластик треснет под его рукой. Разочарование, прозвучавшее в голосе брата, разрывало сердце куда мучительнее, чем любые обвинения отца.

— Грех, который ты совершил, непростителен, — после долгой паузы тихо, почти безжизненно произнёс Хосок. — Собирайся. Примерно через час мои люди приедут за тобой. Ты возвращаешься к мужу.

— Я... я не пущу их! — испуганно выпалил Юнги. — Я и Чимин...

— Они знают код от ворот, — жёстко перебил его Хосок. — Твоё участие не требуется.

— Хосок... — прошептал Юнги, почувствовав, как земля уходит из-под ног. — Не поступай так со мной. Умоляю!

— Ты оступился, — прохрипел Хосок после недолгой паузы. — Мы всё исправим. Очистим твоё имя, сохраним семью. А эта дрянь... эта дрянь сполна заплатит за то, что посмела прикоснуться к тебе. Он кровью у меня харкать будет.

— Хосок, послушай себя! — почти закричал Юнги. — Ты говоришь так, будто Чимин — преступник! Он ничего мне не сделал! Всё было по обоюдному желанию.

— Я всё сказал, Юнги, — холодно оборвал его Хосок. — Готовься.

Понимая, что любые слова сейчас окажутся бесполезными, Юнги прервал вызов и с бессильной злостью отбросил телефон на диван. Тот глухо ударился о подушки и замер, а вместе с ним, казалось, замерло и время. Час. У них оставался всего один час, чтобы придумать хоть что-нибудь. Один-единственный час. Этого так мучительно мало. Настолько мало, что каждая уходящая секунда ощущалась ударом маятника, отсчитывающего не минуты, а остатки их свободы. В голове лихорадочно сменяли друг друга десятки мыслей, но ни одна не складывалась в настоящий план. Все дороги будто обрывались, едва успев начаться.

Нет. Он не вернётся к Намджуну. Никогда. Пусть отец, брат и весь род считают иначе, пусть убеждают себя, что возвращают его на «праведный путь», он больше не позволит запереть себя в той жизни, где каждый его вдох принадлежал кому-то другому. Он слишком дорого заплатил за право впервые почувствовать себя живым, чтобы добровольно отказаться от этой свободы. Лучше умереть.

Умереть. Эта мысль вспыхнула внезапно, ярко, словно молния, разрезавшая ночное небо. Лучше умереть, чем снова стать послушной тенью, существующей лишь для исполнения чужой воли. Лучше умереть, чем смотреть, как ломают Чимина, превращая его в очередную жертву семейной мести. Да... так будет лучше всего, так всё закончится.

Больно будет недолго. Ни ему, ни Чимину...