Тюльпаны в целлофане

Ветер рвал предрассветное небо на клочья, словно старые письма, которые давно следовало бы предать огню. Письма, хранящие слишком много опасных слов, способных однажды разрушить чью-то жизнь. Юнги стоял на балконе второго этажа, всем телом опираясь на прохладные мраморные перила. Под ногами едва слышно поскрипывал мрамор, над головой гудели натянутые канаты с вьющимися растениями, а впереди расстилалась бескрайняя тьма, расшитая тысячами звёзд, будто чёрный бархатный покров, сотканный рукой самого Всевышнего. Страшно больше не было. Тревожно тоже. К его собственному удивлению, внутри царила непривычная тишина. Не та тишина, которая приходит после победы, а та, что остаётся на месте выгоревшего дотла пожара. Слова отца всё ещё звучали в памяти, отдаваясь далёким эхом, но уже не вызывали прежнего ужаса. Время, которое Чимин великодушно подарил ему для разговора с самим собой, определённо пошло на пользу. Паника постепенно отступила, словно морская вода во время отлива, оставляя после себя чистый берег мыслей. Разум прояснился. Дышать стало легче. Делать выводы — тоже.

Прикрыв глаза, Юнги мысленно вернулся к разговору с отцом и придирчиво начал разбирать его по частям, словно опытный ювелир разбирает старинное украшение, пытаясь понять, где драгоценный металл, а где дешёвая подделка. Они «беседовали» всего несколько минут. Пять, может быть шесть. Но! За это время отец успел несколько раз унизить его, усомниться в его уме, зрелости и способности принимать решения. Более того, родитель намеренно поднял тему паранджи и полного контроля над жизнью омеги. Именно это и вызывало больше всего вопросов. Он ни секунды не сомневался, что идея облачить его с головы до ног в чёрную ткань принадлежала именно отцу. Намджун никогда не был сторонником подобных взглядов. Напротив. Он искренне считал, что красота омеги является достоинством семьи и гордостью мужа. Намджун охотно оплачивал ему дорогие салоны, дизайнерскую одежду, украшения и уход за внешностью. Ему нравилось видеть его красивым. Нравилось ловить на нём чужие взгляды и понимать, что этот омега принадлежит именно ему.

Разумеется, определённые ограничения всё же существовали. Куда без них в религиозной семье? Одежда должна была оставаться закрытой и соответствовать статусу семьи. Макияж — подчёркивать достоинства, а не кричать о себе на весь город. Яркие стрелки и эксперименты с образом оставались привилегией дома. Волосы всегда должны были выглядеть аккуратно. На этом небольшом списке все требования заканчивались. Во всём остальном Намджун предоставлял ему свободу выбора. И Юнги это устраивало. Он никогда и не стремился привлекать внимание чужих альф. Однако трудно отрицать, что в глубине души ему всё же нравилось восхищение окружающих. Нравилось видеть восторг в чужих глазах. Нравилось ощущать себя красивым. На фоне всего этого слова о парандже и строгих запретах выглядели совершенно нелогично. Даже навязано. Намджуна опять никто ни о чём не спросил, а тот не стал высказываться против. Родители ведь лучше знают, как нужно жить их детям. Ну-ну... проходи уже, как говорится.

Паранджа. Да, для тех, кто не уверовал во Всевышнего, это всего лишь предмет одежды, но для людей, выросших в традициях, всё куда сложнее. Паранджа — не просто ткань, скрывающая лицо и тело, она символ добровольно переданной власти над собственной жизнью. Надеть её легко. Снять — значительно труднее. Особенно если семья решит использовать это решение как доказательство благочестия, покорности и готовности следовать воле мужа. А отец именно этого и добивается, прекрасно осознавая, что современная Саудовская Аравия давно уже не та страна, какой её любят представлять за границей. Законы изменились, общество изменилось. Многие старые порядки остались скорее в головах людей, чем на страницах официальных документов. Просто запереть взрослого омегу дома уже не получится. Слишком много глаз вокруг. Слишком много вопросов возникнет у знакомых, соседей и деловых партнёров семьи. А вот если омега сам согласится надеть паранджу, картина тут же меняется. Так любое ограничение можно будет объяснить заботой о благополучии, соблюдением религиозных норм и стремлением жить так, как угодно Всевышнему. Удобно, да?

Чем дольше Юнги размышлял об этом, тем сильнее убеждался в том, что сама паранджа вовсе не является его наказанием. Она скорее некий занавес, за которым пытаются скрыть нечто гораздо более важное. Неужели... «Saudi Arabian Minerals»? В компанию ведь вложены все его активы. Буквально все! Не хотелось бы плохо думать об отце, однако сложившаяся ситуация выглядит крайне странно. Когда свёкор устроил скандал и обвинил его в неверности, отец яростно рвался приехать и забрать его домой. Тогда отец был готов спорить, кричать и защищать собственного ребёнка. Сейчас же создавалось впечатление, будто перед ним совершенно другой человек. Холодный, расчётливый, отстранённый отчим. Раз отец так яростно пытается сохранить этот брак, несмотря на всё произошедшее и уверения Хосока, что он сам способен вытянуть бизнес, значит причина кроется вовсе не в счастье «любимого сына». На кону стоит нечто иное. Нечто масштабное, что-то такое, ради чего отец готов забыть собственную гордость, прежние слова и даже применить силу. Деньги? Возможно.

Не так давно Хосок вскользь обмолвился, что отец, уже несколько лет как отошедший от активного управления семейными делами, внезапно загорелся новой идеей и решил попробовать себя на совершенно ином поприще. Для этого тому требовались серьёзные деньги, и он активно искал тех, кто согласится вложиться в его затею. Сам Хосок участвовать в этом отказался сразу. Слишком высоки были риски прогореть. Каких-либо дополнительных подробностей отцовской затеи он не знал, однако даже этих обрывков информации с лихвой хватало, чтобы сложить два и два. Паранджа — «Saudi Arabian Minerals» — деньги. Отец сориентировался поразительно быстро. Даже слишком быстро. Настолько быстро, будто ещё до скандала держал в голове несколько вариантов развития событий и теперь просто выбрал наиболее удобный. Даже запугиванием не побрезговал. Недаром же напомнил про преступление, наказание и родственника. И не суть важно, что история та мутная, словно вода в старом колодце, куда десятилетиями сбрасывали чужие тайны.

Много лет назад один из дальних родственников семьи оказался в центре громкого скандала. Одни говорили о запретной любви, другие — о неудачном побеге, третьи были уверены, что причиной всему стала супружеская измена. Правда давно утонула под слоями слухов, домыслов и пересказов, переходивших от поколения к поколению. Никто уже не мог с уверенностью сказать, что произошло на самом деле. И не ложь ли всё это. Зато итог помнили все. Имя этого омеги перестали произносить за семейным столом. Родственники собственными руками вычеркнули его из памяти рода, оставив после лишь безликую страшилку для непокорных детей и слишком самостоятельных омег. Ни подробностей, ни доказательств, ни свидетелей. Только назидательный финал, который неизменно рассказывали шёпотом. Согласно семейной легенде, того омегу вывели на площадь под взгляды толпы, убеждённой, что вершит справедливый суд во имя Всевышнего, и забили камнями до смерти. Всё во имя веры и чести семьи.

Будь эта история единственной в своём роде, в неё можно было бы и не поверить. Однако подобные случаи действительно существовали в разных странах Ближнего Востока и Южной Азии. Иногда хватало обвинения, слухов или показаний заинтересованных людей, чтобы человеческая жизнь превратилась в бесконечный кошмар. Особенно если обвиняемым оказывался тот, чьё слово весило меньше слов обвинителей. Альфа — омега. Праведный гнев толпы нередко оказывался сильнее здравого смысла, а желание наказать — сильнее стремления разобраться в истине. Юнги до сих пор помнил документальный фильм, который когда-то показал ему отец. Тогда родитель объяснял это заботой и желанием продемонстрировать последствия легкомыслия омег, забывающих о долге перед семьёй и Всевышним. После просмотра он несколько ночей не мог уснуть. И пугала его вовсе не сама казнь. Гораздо страшнее были лица людей. Лица тех, кто поднимал камни. Лица тех, кто стоял рядом и наблюдал. Лица тех, кто после казни спокойно возвращался домой, ужинал в кругу семьи, совершал вечернюю молитву и благодарил Всевышнего за прожитый день так, словно ничего особенного не произошло. Подумаешь, убили человека. Такая мелочь!

Управлять толпой легко. Главное — вовремя нажать на нужные рычаги. В том, что никто не собирается его убивать, Юнги не сомневался ни секунды. Да, отец жесток. Иногда даже слишком. Тот способен надавить на больное место, ударить словом так, что потом неделями не соберёшь себя по кускам. Способен сломать, подчинить, загнать в угол и оставить там до тех пор, пока человек не согласится играть по навязанным правилам. Но безумцем тот никогда не был. Убийство — это уже совсем другая история. Убийство влечёт за собой последствия. Тяжёлые. Необратимые. Те, которые невозможно исправить ни деньгами, ни связями, ни громкими разговорами о чести семьи и благочестии. Закон сейчас един для всех. Отец мог сколько угодно прикрываться религией, традициями и заботой о будущем своего ребёнка, но он слишком любил власть и слишком дорожил собственной репутацией, чтобы рисковать всем ради подобной «глупости». Нет. Отцу он нужен был живой. Послушный. Такой, который перестанет спорить, подпишет нужные документы, сохранит обречённый брак и будет благодарен за каждую крошку свободы, оставленную ему семьёй. Даже у рабов прав больше...

— Ты не замёрз? — выглянув на балкон, негромко спросил Чимин. — Никогда не привыкну к этому климату. Днём жара такая, будто врата Ада приоткрылись, а ночью ветер пробирает до костей. Ненавижу пустыню. Хочу домой, в Сеул.

— Судя по всему, у тебя есть все шансы совсем скоро там оказаться, — выдавил из себя улыбку Юнги.

— И слава небесам! — оживился Чимин, выходя на балкон. — Только ступлю на родную землю, сразу найду своё любимое бикини с тоненькими стрингами и рвану в Пусан. На пляж. К морю. К нормальной жизни.

— Никакого бикини, — моментально отреагировал Юнги таким тоном, будто обсуждение уже было закрыто. — Тем более со стрингами.

— Да что ты говоришь?

— Шорты и футболка. Максимум.

— А купаться мне тоже в шортах и футболке? — нахмурился Чимин.

— Конечно, — как нечто само собой разумеющееся, произнёс Юнги.

— Между прочим, у меня роскошная фигура, — возмущённо сложил руки на груди Чимин. — Просто преступление скрывать такую красоту под мешковатой одеждой. Некоторые люди годами в спортзале живут ради результатов похуже.

— С тем, что фигура у тебя роскошная, спорить не стану, — устало потёр переносицу Юнги. — Но любоваться ею буду только я.

— Да вы собственник, господин Мин Юнги, — хитро оскалился Чимин. — Хотите оставить меня целиком и полностью себе?

— Да, всё так, — на автомате кивнул Юнги. Да и смысл спорить?

— Какой ужас, — цокнул Чимин. — И что же мне теперь с вами делать?

— Лизать в определённых местах, — не смог промолчать Юнги. — Сосать ещё.

— Да хоть сейчас!

— Я в тебе не сомневался, — прыснул Юнги. — Пошли в дом.

— Идём, — легко согласился Чимин, но прежде чем войти в комнату, вытащил из кармана телефон. — Кстати, тебе Хосок сообщение прислал.

— Наконец-то, — моментально посерьёзнел Юнги и взял телефон. Разблокировав экран, он быстро пробежался взглядом по сообщению и вслух прочитал: — «Не высовывайтесь из дома. Есть варианты».

— Да мы как-то и не собирались, — фыркнул Чимин, заходя в комнату и тут же плюхаясь на кровать. — Иди ко мне, обниматься хочу.

— Только ли обниматься? — подозрительно приподнял бровь Юнги, следом забираясь на постель.

— Ты таки решился сесть мне на лицо?

— Я не стану этого комментировать!

— Ну, Юнги, — капризно надул губы Чимин. — Когда, если не сейчас? Вдруг завтра генераторы перестанут работать, а ты меня своей попкой так и не придушил.

— У нас топлива на пару месяцев точно, — даже в лице не изменился Юнги, но зачем-то подобную пошлость представил себе в красках. — Не волнуйся.

Сесть на лицо. Неужели люди действительно занимаются чем-то подобным? Одна только мысль об этом заставляла Юнги почувствовать, как к щекам тут же приливает жар. Это же до невозможности смущающе. Слишком близко. Слишком неловко. Слишком... открыто. От одной только мысли хотелось спрятаться куда-нибудь под одеяло и не вылезать оттуда ближайшие несколько дней. Нет, некоторые вещи определённо были созданы не для него. Пусть Чимин сколько угодно шутит на подобные темы, но он никогда в жизни не решится на нечто настолько безумное! Он не извращенец! Вроде бы. Хотя... это ведь только между ним и Чимином. Никто больше не узнает. Так, стоп, о чём он сейчас думает?

— Почему ты противишься? — хмыкнул Чимин. — По лицу же вижу, что хочешь.

— Я не извращенец, — сквозь зубы процедил Юнги, уложив голову наконец на подушку. — И это не комфортно.

— Кто сказал? — тут же оживился Чимин. — Я сидел. Всё комфортно. И приятно.

— Не видеть тебе рая, как собственных ушей.

— Вообще пофиг, — повёл головой Чимин. — Лучше без рая, чем без нормального секса.

— На лицо ты садился, групповым сексом занимался, однополым тоже, — невольно повысил голос Юнги. — Это весь список твоих достижений?

— Лёгкое БДСМ ещё практиковал, — даже в лице не изменился Чимин.

— И как тебе?

— Если плеть в моих руках — очень даже да, — томно протянул Чимин. — Если доминируют надо мной, то нет.

— Вот теперь меня уже точно ничего не удивит, — прикрыл глаза Юнги.

— Уверен?

— Абсолютно.

— Когда я родил Сонхву, у меня было очень много молока. Вот реально много, — прохрипел Чимин. — Вся одежда вечно была мокрая. Никогда не забуду этот запах.

— Да, так бывает, — тут же почувствовав неладное, открыл глаза Юнги. — Это нормально.

— Из-за того, что Сонхва мало ел, у меня начало застаиваться молоко, — продолжил Чимин, внимательно глядя на Юнги. — Доводить дело до мастита и пить антибиотики мне не хотелось, пришлось выкручиваться по-другому.

— Молю, скажи, что ты купил молокоотсос!

— Положа руку на сердце — да, я думал об этом, но была уже глубокая ночь, а грудь распирало так сильно...

— В Корее нет круглосуточных аптек?

— Есть, но не на моей улице, — уверенно кивнул Чимин. — Когда терпеть дискомфорт больше не было сил, я снял футболку и принялся осторожно массировать грудь.

— Пока звучит логично, — приподнялся на локтях Юнги, предчувствуя скорое эмоциональное потрясение.

— За этим делом Тэхён меня и застал.

— Вот теперь я не уверен, что хочу услышать эту историю до конца.

— Тэ, конечно же, захотел мне помочь, — проведя пальцами по груди, выдохнул Чимин.

— Он сходил в аптеку за молокоотсосом?

— Нет, — покачал головой Чимин. — Сначала он размял мне грудь, а потом припал губами к соскам и принялся пить молоко. Это было такое облегчение!

— Он что? — подавился воздухом Юнги.

— Чонгук тогда тоже знатно обалдел! — подмигнул омеге Чимин. — Стоял в дверях и долго смотрел. Потом сдался и подрочил.

— Вы больные на голову!

— С этим не стану спорить, — на глазах помрачнел Чимин. — Мне так их не хватает, Юнги. Обоих. Как бы я ни злился на Тэ, всё равно надеюсь, что он цел и невредим. Ничего не могу с этим поделать...

— Чимин, — одними губами прошептал Юнги, потянувшись к омеге. — Я...

Договорить ему не дал громкий рингтон входящего вызова, бесцеремонно разорвавший уютную тишину спальни. Звук телефона прозвучал так неожиданно, что оба невольно вздрогнули. Чимин недовольно поморщился, словно кто-то посмел прервать нечто действительно важное, а Юнги нехотя отстранился и потянулся к мобильному, лежавшему на прикроватной тумбе. Увидев имя на экране, он замер. Отец. Всего одно слово, а настроение мгновенно испортилось. Несколько секунд он просто смотрел на дисплей, где продолжало мигать уведомление о вызове. После их недавнего разговора звонок не сулил ничего хорошего. Зачем отец звонит снова? Неужели придумал новый способ надавить на него? Новую страшилку? Новый повод напомнить о долге перед семьёй, мужем, Всевышним и всем миром разом?

Телефон продолжал настойчиво вибрировать в руке. Отклонить вызов было бы проще всего. Одно движение пальцем — и тишина вернулась бы обратно. Вот только Юнги слишком хорошо знал своего отца. Если не ответить сейчас, через минуту последует второй звонок. Затем третий. Потом сообщения. Сообщения страшнее звонка. Их можно перечитывать до бесконечности. Нет. Легко отделаться всё равно не получится. Этого разговора ему никак не избежать.

Собравшись с мыслями, Юнги всё же провёл пальцем по экрану, принимая вызов, затем поднёс телефон к уху и ровным, почти безразличным голосом произнёс:

— Слушаю тебя, отец.

— Твой бунт ещё не закончился? — послышался в ответ насмешливый голос. — Пока ты строишь из себя жертву, вокруг происходит столько всего интересного.

— Например? — выдавил из себя Юнги.

— В твоей семье пополнение, — почти пропел отец, явно наслаждаясь собственной осведомлённостью. — Ким Сокджин теперь официальный супруг Намджуна.

На мгновение всё внутри неприятно сжалось. Не от боли. Скорее от усталости. Будто кто-то снова открыл старую рану, которая уже начала покрываться коркой. Впрочем, удивления не было. После разговора с отцом Юнги ожидал чего-то подобного. Если уж вокруг его брака затеяли настолько странную суету, значит, кто-то обязательно попытается превратить происходящее в показательное представление. Что ж... да будет так.

— А тебе какая с этого выгода? — после короткой паузы спросил Юнги.

— А это уже не твоё дело, — мгновенно изменился голос отца, лишаясь напускной весёлости. — Лучше скажи, готов передать поздравления своему мужу?

— О, безусловно, — протянул Юнги, невольно усмехнувшись. — Мне только одно непонятно. Если Намджун наконец решил поставить точку в наших отношениях, почему просто не подписал документы на развод? К чему весь этот спектакль с Сокджином? Захотелось пафоса?

— Ты ещё глупее, чем я думал, — раздражённо выдохнул отец. — Юнги, ты ведь знаешь, что у меня есть связи практически везде?

— Да.

— Тогда тебя не удивит, что я в курсе того, как Хосок наводил справки о возможности незаметно вывезти тебя из страны.

— И? — нахмурился уже по-настоящему Юнги.

— Я подёргал за нужные ниточки, — с плохо скрываемым самодовольством ответил отец. — Теперь у тебя запрет на выезд. Ни по воздуху, ни по морю. Ни официально, ни через знакомых. Ты связан по рукам и ногам, Юнги.

Несколько секунд Юнги просто молчал. Не потому что был поражён услышанным. Скорее потому, что в очередной раз убедился: отец готов использовать любые возможности, лишь бы сохранить контроль над ситуацией. Вот только вместо страха он почему-то почувствовал злость. Спокойную, холодную и очень ясную. Ту злость, которая приходит тогда, когда человека перестают удивлять чужие поступки. Чужую подлость.

— Всего хорошего, отец, — как можно спокойнее произнёс Юнги и, не дожидаясь ответа, сбросил вызов. Телефон с глухим стуком полетел на кровать.

Несколько раз глубоко вдохнув и медленно выдохнув, Юнги попытался успокоиться, но раздражение продолжало клокотать где-то под рёбрами, не желая отпускать. Намджун женился на Сокджине. Вот тебе и пара — гусь да гагара. Это уже не просто оскорбление и даже не попытка уязвить его самолюбие. Это самый настоящий плевок в лицо. Демонстративный, показательный, рассчитанный на то, чтобы задеть как можно больнее. Будто ему хотели сказать: смотри, как легко можно перечеркнуть всё, что ты говорил, чувствовал и отстаивал. Смотри, как легко тебя заменить. Вот только отец и Намджун не учли одну важную деталь!

Когда-то подобный удар действительно мог бы его уничтожить. Когда-то он бы до рассвета лежал без сна, раз за разом прокручивая в голове прошлое, цепляясь за счастливые воспоминания и пытаясь найти оправдание каждому поступку мужа. Когда-то он бы искал вину в себе, убеждая себя, что недостаточно старался, недостаточно любил, недостаточно терпел. Но то время давно прошло.

Любовь умерла в муках не сегодня и даже не вчера. Её убивали слишком долго, слишком старательно и слишком методично. Год за годом от неё отщипывали по кусочку, прикрываясь долгом, традициями, интересами семьи и бесконечными компромиссами, которые почему-то всегда требовались только от него. В конце концов от былых чувств осталась лишь пустая оболочка, а затем исчезла и она.

Теперь в его сердце не было ни тоски, ни желания вернуть прошлое. Там осталось лишь презрение — тяжёлое, холодное и на удивление трезвое. И именно это играло ему на руку. Отец и Намджун уверены, что имеют дело с человеком, который любит своего мужа и потому будет действовать сердцем. Но любовь давно перестала быть его слабостью. А человек, которому больше нечего терять в отношениях, становится гораздо опаснее того, кто всё ещё надеется их спасти.

Он не может покинуть страну? Хорошо. Тогда он зайдёт с козырей.

— Чимин, ты помнишь номер аль-Хамдани? — ни секунды не сомневаясь, спросил Юнги.

— Да, наизусть в своё время выучил, — отмер Чимин. — А что?

— Диктуй. Будем звонить.