Тюльпаны в целлофане

Чимин мог бы с полной уверенностью сказать о том, что на его теле не осталось ни единого места, которого не коснулись бы губы Юнги. Тот словно проклятый, долгие годы блуждавший во мраке и неожиданно увидевший свет, тянулся к нему с такой искренней жадностью, что от одного этого внутри разливалось тёплое, почти болезненное счастье. В каждом прикосновении омеги чувствовалось нечто большее, чем простое желание. Будто Юнги снова и снова убеждался, что он действительно рядом, что его можно обнять, почувствовать тепло кожи, услышать дыхание, ощутить биение сердца. И он не сопротивлялся. Да и как можно сопротивляться тому, чего сам так неистово жаждешь? Он то и дело льнул ближе, обвивал руками плечи Юнги, позволяя себе впервые за долгое время отпустить накопившуюся боль. Да, она всё ещё жила где-то глубоко внутри — тяжёлая, острая, как осколок стекла, который невозможно извлечь.

Но рядом с Юнги эта боль становилась тише, словно отступала в тень, теряя над ним свою прежнюю власть. Нет, он не забыл ни Чонгука, ни цену, которую всем им пришлось заплатить за совершённые ошибки, страхи и собственные решения. Такие вещи не исчезают за одну ночь. Они остаются внутри, превращаясь в шрамы. Но близость омеги была похожа на тёплую повязку, наложенную на старую рану: она не могла исцелить её мгновенно, не могла стереть прошлое, но помогала дышать, помогала выдерживать боль и хотя бы ненадолго переставать чувствовать себя сломанным. Наверное, именно поэтому сейчас он так отчаянно цеплялся за этот момент. За руки Юнги, за его голос, за взгляд, полный нежности и тревоги. За простое, почти невозможное ощущение того, что среди всего пережитого ужаса у него всё ещё осталось что-то живое. Что-то, ради чего хотелось проснуться завтра. Кто-то, кому хотелось вверить себя.

Осознание того, что его чувства оказались взаимны, до сих пор казалось чем-то невероятным. Слишком красивым, чтобы быть правдой. Ещё совсем недавно он запрещал себе даже просто думать о будущем рядом с Юнги, опасаясь боли. Между ними стояло слишком много всего: семья, традиции, страхи, обстоятельства, которые казались непреодолимыми. Кто он такой, чтобы рассчитывать на любовь человека вроде Юнги? Поэтому он и довольствовался редкими взглядами, (не)случайными прикосновениями и надеждой, которую старательно прятал даже от самого себя. То, что между ними уже был секс, мало что меняло. Та их близость родилась не из смелости признаться в своих чувствах, а из боли, растерянности и желания хоть ненадолго заглушить внутренний шум. Она стала вызовом, слабостью, способом отомстить одному конкретному альфе, но никак не словами любви, произнесёнными вслух. Тогда они ещё не умели быть друг с другом честными. Тогда они ещё не принадлежали самим себе.

Но сейчас всё изменилось. Чувствуя, как Юнги смотрит на него, как крепче прижимает к себе, будто боится отпустить, Чимин буквально растворялся в этом ощущении. Сердце билось часто и неровно, словно птица, внезапно обнаружившая, что дверца клетки открыта. Мир за стенами дома никуда не исчез. Там по-прежнему оставались опасность, боль и бесконечные проблемы. Но сейчас они казались далёкими, почти нереальными. Существовал только Юнги, его тёплые руки, его взгляд и это удивительное чувство, похожее на долгожданный рассвет после самой длинной ночи в жизни.

— Боже, как же сильно я тебя люблю, — не сдержавшись, выдохнул Чимин, проводя ладонью по его волосам. — Ты та икона, перед которой я готов стоять на коленях до конца своих дней.

— Не богохульствуй, — тихо рыкнул Юнги, нехотя отрываясь от его шеи и заглядывая в глаза. — И вообще, сейчас точно не время вспоминать о Боге.

— А почему, собственно, нет? — прыснул Чимин. — У нас же боги разные. Вряд ли они сидят где-нибудь за одним столом и обсуждают нашу сексуальную жизнь.

— Истинный Бог всего один, Чимин.

— Один? — удивлённо приподнял брови Чимин. — А как же Зевс, Один, Ра, Перун, Вишну, Посейдон, Тор, Осирис, Велес, Шива, Аид, Локи, Анубис, Сварог, Кетцалькоатль и Уицилопочтли?

— Кетцалькоатль и Уицилопочтли? — замер на несколько секунд Юнги, словно пытаясь понять, шутит он или говорит серьёзно, а затем неуверенно переспросил: — Серьёзно?

— А что? — невозмутимо пожал плечами Чимин. — Ты имеешь что-то против ацтекских божеств?

— Я имею что-то против того, что ты умудряешься устраивать религиоведческую лекцию в самый неподходящий момент.

— Это не лекция, а культурное просвещение, — важно заметил Чимин. — Между прочим, я ещё не дошёл до египетского пантеона в полном составе.

— Даже не начинай.

— Тогда не отвлекайся, — довольно улыбнулся Чимин, обнимая омегу за шею. — Где ты там меня целовал?

Явно решив больше не рисковать и не давать Чимину возможности мысленно связаться с космосом, а потом ещё вступить в спор с архангелами по поводу неточностей в формулировках, логических несостыковок и недостаточно убедительных аргументов, Юнги притянул его за затылок, зарываясь пальцами в длинный шёлк волос, и накрыл чужие губы своими, явно намереваясь вернуть ситуацию под собственный контроль. Он же на это рвано выдохнул, сжав пальцы на плечах омеги. Мысли истерично метались в голове из стороны в сторону. Хотелось одновременно и поддаться, позволяя Юнги делать всё, что тому вздумается, и самому перехватить инициативу. От желания внутри всё болезненно звенело, натягиваясь тонкой струной.

А Юнги, словно упиваясь податливостью, всё углублял поцелуй, ласково скользя губами по его губам. Без напора. Без спешки. Будто смакуя сам факт того, что он рядом. Что он настоящий. Что никуда не исчезнет. По телу тут же прокатилась мелкая дрожь. Из груди вырвался какой-то неопределённый, почти жалобный всхлип, который ему самому показался до смешного постыдным. Словно находясь под действием гипноза, он несмело приоткрыл губы, позволяя влажному кончику языка Юнги скользнуть по краю зубного ряда, задеть чувствительную кожу губ, подразнить её неторопливой лаской. Это было не требование и не приказ. Скорее тихая просьба. Уговор. Искушение. Юнги будто терпеливо убеждал его отпустить последние сомнения, перестать думать о прошлом, о страхах, о проблемах, которые ждали их за стенами дома. Хотя бы сейчас. Хотя бы на несколько минут.

И хуже всего было то, что Чимин с каждой новой секундой всё охотнее поддавался этому искушению. Они были здесь одни. Никто не мог им помешать. Какой смысл строить из себя недотрогу? Да, вероятность того, что Хосок мог вернуться в любой момент, всё же была, но и что с того? До мнения этого альфы ему давно нет дела, ну а Юнги... явно имеет свои рычаги давления на брата. Иначе не был бы так смел сейчас. Так что...

Пальцы Чимина медленно разжались. Он скользнул ладонью по груди Юнги вверх, к шее, позволяя себе окончательно раствориться в этой близости и продолжить поцелуй. Ничего более личного и важного в его жизни, кажется, ещё не происходило. Он осторожно ответил на ласку, словно боялся спугнуть хрупкое счастье, неожиданно оказавшееся у него в руках. Мягкие губы Юнги на мгновение выскользнули из его власти лишь для того, чтобы тут же вернуть его в свой сладкий плен. Томный всхлип сорвался сам собой. Юнги едва заметно придвинулся ближе, и от этой простой близости у него перехватило дыхание. Мир вокруг словно отступил на второй план, растворился где-то за стенами дома, оставив только их двоих и ощущение долгожданного покоя, которого оба так отчаянно искали. Этот поцелуй кружил голову сильнее любого вина.

Шумно выдохнув, он, касаясь лбом лба Юнги, запустил пальцы в волосы омеги и невольно притянул ближе. Хотелось чувствовать Юнги рядом, убеждаться снова и снова, что всё это не сон и не жестокая насмешка судьбы. Не разрывая объятий, омега обнял его ещё крепче. В этом жесте было столько нежности и невысказанных чувств, что у Чимина болезненно сжалось сердце. Он впервые за долгое время позволил себе поверить, что рядом находится человек, которому действительно небезразлично его счастье. И именно эта мысль согревала сильнее любых прикосновений.

— Ты такой нежный и трепетный, — прошептал Юнги, млея от запаха омеги под собой. — Совсем не похож на того себя, с кем я занимался любовью в прошлый раз.

— Тогда я тебя просто хотел, сейчас же люблю, — одними губами признался Чимин, отчего-то смущаясь. — Это разное.

— Такой ты мне нравишься больше. Без показушной сексуальности.

Дышать в унисон оказалось удивительно расслабляющим чувством в комплекте с осторожными, ленивыми поглаживаниями. Чимин дрогнул, когда Юнги просто коснулся его губ своими, едва заметно задевая кончиком носа его нос. Будто через тело пропустили разряд электричества, стоило Юнги мягко прихватить его губы и притянуть чуть ближе к себе. Он и сам не ожидал, что будет так робеть от этой близости. От того, как уверенно и вместе с тем бережно Юнги изучал его, будто боялся спугнуть. От того, как легко стиралась граница между нежностью и желанием. Он снова тихо всхлипнул в губы омеги, тут же смутившись собственного голоса, но тот лишь мягче смял его уста, словно успокаивая.

Продолжая удерживать его в неторопливом, тягучем поцелуе, Юнги притянул Чимина ещё ближе. Он только сильнее задрожал, не в силах справиться с нахлынувшими ощущениями. Поцелуй становился глубже, но не требовательнее. Напротив — в нём было столько терпения, что от этого кружилась голова куда сильнее. Удерживали его на земле лишь пальцы Юнги, путающиеся в его волосах на затылке, и ровное дыхание, которое он чувствовал совсем рядом. Всё остальное постепенно теряло значение. Страхи, боль, тревога последних недель — всё отступало, растворялось где-то за пределами этого дома. Он охотно отвечал на поцелуй, позволяя себе впервые за долгое время не думать о завтрашнем дне.

Ему вдруг показалось, что они похожи на два цветка, каким-то чудом выросшие рядом вопреки всем законам природы. Он — роза, слишком долго жившая среди колючек, привыкшая защищаться даже тогда, когда в этом больше не было необходимости. Юнги — тюльпан, гордый и упрямый, много лет прятавший под плотными лепестками всё самое важное. И вот теперь эти лепестки раскрывались навстречу друг другу, осторожно соприкасаясь краями, словно проверяя, не исчезнет ли это чудо, если поверить в него слишком сильно.

Прикрыв глаза, Чимин вдруг почувствовал, как между ними исчезает последняя дистанция. Не стремительно, не жадно, а медленно и правильно, будто весенний сад после долгой зимы наконец вспоминает, как нужно цвести. Роза больше не боялась своих шипов, а тюльпан — собственной хрупкости. Они просто тянулись друг к другу, следуя какому-то древнему закону, понятному каждому цветку и совершенно недоступному человеческой логике. И в тот момент он поистине уверовал в то, что счастье выглядит именно так: не как громкая победа над судьбой, а как тихое цветение двух сердец, сумевших найти друг друга среди бесконечного множества дорог.

Проникновение оказалось удивительно плавным и осторожным. Юнги двигался неспешно, будто боялся причинить боль одним неловким движением, хотя Чимину всё сильнее казалось, что рядом с этим омегой больно быть попросту не может. Каждое прикосновение, каждый взгляд, каждое движение отзывались внутри тёплой волной, накрывающей с головой. Он всё крепче прижимался к Юнги, жадно цепляясь за его плечи, словно боялся однажды проснуться и обнаружить, что всё происходящее ему лишь приснилось. Слишком уж невозможным казалось это счастье.

Когда чувства наконец достигли своей вершины, он только сильнее прижался к груди Юнги, слушая гулкое биение чужого сердца. Этот звук странным образом успокаивал, собирая воедино всё, что ещё недавно рассыпалось внутри острыми осколками. Мир вокруг постепенно терял чёткость, растворяясь в мягкой дымке, а он сам медленно погружался в сладкую, тягучую негу, в которой хотелось остаться навечно.

— Если бы дедуля увидел, какими неподобствами занимаются на его любимом ковре, ругался бы долго, вдохновенно и с огромным удовольствием, — наконец придя в себя, хихикнул Юнги, лениво перебирая пальцами волосы Чимина. — Он его из Ирана привёз. Стоил, помнится, как крыло от самолёта.

— Мне кажется, здесь вообще всё стоит до хрена и трошки, — фыркнул Чимин, с комфортом растянувшись на том самом ковре и даже не думая прикрывать наготу.

— Это действительно так, — усмехнулся Юнги.

— Если ты когда-нибудь окажешься в моей квартире, тебя инфаркт хватит.

— Я как-нибудь переживу отсутствие персидских ковров на полу, — отмахнулся Юнги.

— Моя квартира размером примерно с эту гостиную.

— Такая маленькая? — искренне ужаснулся Юнги, даже приподнявшись на локте. — Как ты там с ребёнком живёшь? Места же совсем нет! У моих собак будка больше!

— Обычная смарт-квартира, — пожал плечами Чимин. — Для одного человека вполне нормально. Ну и для одного очень активного ребёнка, который считает диван батутом.

— Почему не купил дом? — нахмурился Юнги. — Тех денег, что ты крал у Хосока, с головой бы хватило.

— Это да, — невозмутимо согласился Чимин. — Но как бы я объяснил налоговой, откуда у папы-одиночки такие доходы? Я хотел купить недвижимость позже. В другой стране. Только так и не определился, куда именно хочу переехать.

— Какие были варианты?

— Япония, например. Красивая страна, безопасная, вкусная еда. Но люди там лицемерные и злые, — немного подумав, ответил Чимин. — Румыния. Но там одна половина — румыны, а вторая — цыгане, и они друг друга ненавидят. Так себе место для жизни с ребёнком. Передумал. Исландия тоже нравилась. Потрясающая природа, вулканы, северное сияние. Но язык... я посмотрел на пару слов и решил, что проще лично договориться с драконами.

— Драконы — это аргумент, — весело рассмеялся Юнги.

— Ещё были страны Скандинавии, — мечтательно продолжил Чимин. — Там такие горячие викинги-альфы ходят...

— Альфы, значит? — опасно прищурился Юнги.

— Да, — с самым невинным видом кивнул Чимин. — Омеги там, кстати, не особо впечатлили.

— А где впечатлили?

— В Азии. Корея, Китай... Красивых омег там столько, что глаза разбегаются.

— Угу. Хвала пластическим хирургам, — проворчал Юнги.

— Не ревнуй, — рассмеялся Чимин. — Ты себя вообще в зеркало видел? У тебя половина этих красавчиков в родственниках ходит.

— Дедуля был из Южной Кореи. Обычный омега из бедной семьи.

— Серьёзно? — присвистнул Чимин. — И твоему деду позволили жениться на таком омеге?

— Дед никого не спрашивал. Вообще, — улыбнулся Юнги, в его голосе прозвучало что-то тёплое и почти гордое. — Женился и до самой смерти хранил ему верность.

— Крутой альфа, — уважительно протянул Чимин. — Не то, что твой брат.

— Оставь Хосока в покое.

— Ладно-ладно.

Несколько секунд они просто молча лежали рядом, наслаждаясь редким спокойствием. Солнечный свет золотыми полосами ложился на ковёр, в саду за открытыми дверями пели птицы, а лёгкий ветер доносил аромат цитрусовых деревьев. На мгновение могло показаться, будто никакой войны за стенами дома не существует. На мгновение... всего на одно мгновение.

— Чимин, я не хочу портить момент, — наконец негромко произнёс Юнги, — но не могу не спросить.

— Спрашивай.

— Почему аль-Хамдани так настойчиво советовал мне остерегаться твоего Тэхёна?

— Без понятия, — моргнул Чимин.

— Совсем?

— Совсем. Тэхён, конечно, злопамятный. Может припомнить тебе косяк десятилетней давности и потом ещё выиграть спор, доказав, что был прав. Но опасным его назвать сложно.

— Ты уверен, что хорошо его знаешь?

— Конечно, — уверенно кивнул Чимин. — Мы с семнадцати лет вместе. Как познакомились в клубе, так почти и не расставались.

— И появление Чонгука ничего не изменило?

— Нет. Мы вообще из-за него познакомились.

— Это как? — не понял Юнги.

— Я к Гуку подкатить пытался. Тэхён приревновал. Мы за клубом подрались.

— Подрались? — округлил глаза Юнги.

— Ага. Красиво. Эпично. С разбитыми носами и взаимными угрозами.

— И чем всё закончилось?

— Гук сначала нас разнимал, потом соджу отпаивал, носы разбитые обрабатывал. А под утро мы потрахались. Так и не расставались больше.

— С кем потрахались? — выпал за пределы вселенной Юнги. — С Чонгуком? А Тэхён где в этот момент был?

— Так с нами и был, — любезно пояснил Чимин. — Мы тройничок замутили.

— Ужас какой! Разврат!

— Да нормально, — отмахнулся Чимин.

— Если у вас всё было так хорошо, как ты говоришь, тогда почему Тэхён рассказал аль-Хамдани, что вы с Чонгуком собираетесь его обокрасть?

— Не говорил он ничего подобного, — приподнял бровь Чимин. — С чего ты это взял?

— аль-Хамдани мне об этом рассказал.

Что? Во все глаза глядя на Юнги, Чимин несколько долгих секунд просто сидел, пытаясь переварить услышанное. Мысли сталкивались друг с другом, как волны о скалы, оставляя после себя лишь ещё большую путаницу. Фархад рассказал Юнги, что Тэхён сдал его и Чонгука? Но как такое вообще возможно? Зачем Тэхёну это делать? Ради чего? Они ведь тогда едва унесли ноги. Ложь? Нет, если бы речь шла о ком угодно другом, он бы ещё мог усомниться. Но Фархад не производил впечатления человека, который станет выдумывать подобные вещи ради развлечения. Слишком расчётливый. Слишком опасный. Слишком уверенный в себе. Если тот что-то сказал, значит, был уверен в своих словах. Вот только тогда всё становилось ещё хуже. Зачем?

Снова и снова прокручивая в голове тот день, Чимин всё пытался найти момент, который раньше упустил. Утром Фархад смотрел на него так, будто готов был положить к его ногам половину мира. Дарил украшения, говорил о любви, строил планы. А уже вечером едва не убил. Между этими событиями словно выпал целый кусок реальности, который он до сих пор не мог восстановить. Что он не замечает? Какую деталь упорно игнорирует? В какой именно момент Тэхён решил, что стоит открыть все их карты?

Отвернувшись к окну, Чимин медленно сел и задумчиво уставился в темноту сада. За размышлениями он даже и не заметил, как наступила ночь. Она пришла тихо и стремительно, накрыв дом плотным чёрным покрывалом. Ещё недавно они разговаривали с Хосоком, сидели в залитой солнцем гостиной, а теперь за стеклом царил непроглядный мрак. От этой внезапной перемены стало не по себе. Сад исчез в темноте почти полностью. Не горели фонари, не было видно ни дорожек, ни фруктовых деревьев. Лишь где-то далеко, за пределами участка, в чёрной глубине ночи вспыхивали и гасли красные огоньки. Один. Второй. Третий. Так, стоп! Красные огни? Здесь? В пустыне? По спине медленно пополз неприятный холод.

— Юнги... — тихо позвал Чимин, не узнавая свой голос. — А что это там вдали?

— Где? — не сразу понял Юнги.

Поднявшись на ноги, омега неторопливо подошёл к открытому выходу в сад и нагишом шагнул наружу. Хватило буквально нескольких секунд, чтобы выражение лица Юнги стремительно поменялось. Так, будто кто-то одним движением стёр с него все краски. Спокойствие исчезло первым. Следом ушла расслабленность. Осталась только холодная, почти животная тревога. Не говоря ни слова, Юнги резко развернулся и почти бегом вернулся в дом, закрывая дверь и шторами наглухо отсекая ночной пейзаж.

— Одевайся, — коротко бросил Юнги. И от его голоса у Чимина внутри всё оборвалось.

Без лишних вопросов потянувшись за одеждой, Чимин и слова сказать не успел, как телефон Юнги на журнальном столике громко завибрировал. Жестом показав ему поторопиться, омега взял в руки телефон и, немного помедлив, увидев на экране «отец», принял вызов.

— У меня снова появились вопросы к твоему воспитанию, Юнги, — холодно произнёс отец, даже не дав ему сказать обычное «алло». — Зря я и твой муж позволяли тебе столько свободы. Но ничего. Похоже, пришло время напомнить тебе, где твоё место.

— Я уже подписал документы на развод, — выдавил из себя Юнги, чувствуя, как ноги становятся ватными.

— Эти документы я тебе на завтрак скормлю, мразь ты неблагодарная, — процедил отец сквозь зубы. — Я не позволю тебе опозорить нашу семью. Как же жаль, что за подобные выходки омег больше не сажают в тюрьму!

— Я имею право на развод.

— Ты имеешь право молчать, когда с тобой разговаривают старшие! — рявкнул отец. — Думаешь, самый умный? Самый особенный? Был уже в нашем роду один такой же. Помнишь, чем всё закончилось?

— Его забили камнями... — вздрогнул всем телом Юнги.

— Именно. Благодари небеса, что живёшь не в какой-нибудь забытой Богом деревне, иначе давно повторил бы его судьбу.

— Это незаконно.

— Законно, незаконно... — презрительно усмехнулся отец. — Слушай внимательно, Юнги. Дом окружён со всех сторон. Хосок тебе больше ничем не поможет. Если выйдешь сейчас, на коленях попросишь прощения и прекратишь этот цирк, возможно, мы с Намджуном ограничимся домашней изоляцией и паранджой. Поживёшь под присмотром, подумаешь над своим поведением. В противном случае... когда у генераторов закончится топливо, я за себя не отвечаю.

— Я наложу на себя руки, но к вам не выйду.

— Ты такой дурной, Юнги, — рассмеялся отец. — По доброте душевной я преподам тебе один урок. Тот омега же рядом с тобой? Поставь телефон на громкую связь.

— Хорошо, — не решился спорить Юнги, выполняя волю отца.

— Господин Пак, — произнёс отец неожиданно спокойно.

— Да, — выдавил из себя Чимин, заканчивая одеваться.

— Намджун получил подготовленные вами документы о разводе. Он всё подписал. Все ваши условия приняты. Вы свободны. Можете вернуться в свою страну уже сегодня.

— Вы правда думаете, что после Вашего намерения сдать меня в дурдом я отсюда выйду? — прыснул Чимин. — Ну уж нет, спасибо.

— Даю слово, что Вас никто не тронет. Хосок лично встретит Вас и отвезёт в аэропорт. В противном случае, когда генераторы замолчат, я Вам не завидую. Подумайте хорошо. У Вас ведь маленький ребёнок.

— Нам не о чём больше говорить, отец, — отмер Юнги.

— У тебя есть время до утра.

Скинув вызов, Юнги несколько секунд продолжал смотреть на погасший экран. Потом пальцы разжались сами собой, а телефон глухо ударился о столешницу. Страх, который всё это время стоял где-то за спиной, наконец настиг омегу, неожиданно, резко, как волна, способная снести даже каменную дамбу. Всё, что тот так старательно удерживал внутри последние сутки, треснуло сразу в нескольких местах. Омега закрыл лицо руками и разрыдался.

Мгновенно оказавшись рядом, Чимин крепко обнял Юнги, прижал того к себе, будто пытаясь заслонить собственным телом от всего мира, от отец за воротами, от Намджуна, от надвигающейся ночи и от будущего, которое внезапно стало пугающе неопределённым. Ещё ни разу в жизни он не возлагал такие надежды на обычный генератор...

— Всё будет хорошо, — шептал Чимин снова и снова, гладя омегу по волосам.

Только вот собственный голос казался ему совершенно чужим. Потому что за окнами уже давно царила темнота, а далеко за садом продолжали мигать красные огоньки. Спокойные. Неподвижные. Терпеливые. Словно охотники, которые точно знают, что добыча рано или поздно сама выйдет из укрытия. И если до утра Хосок не найдёт выход... тогда это действительно может стать их концом.