Тюльпаны в целлофане

Тишина вокруг казалась почти осязаемой. Она заполняла комнату медленно и вязко, словно прохладная вода наполняет высохший колодец посреди пустыни. В голове так некстати всплыла старая легенда о Бир Бархуте — проклятом месте, которое бедуины называли Колодцем Ада и которым папа регулярно пугал его в детстве. Старики поговаривали, что если слишком долго смотреть в его чёрную глубину, рано или поздно услышишь ответы на все свои вопросы. Вот только цена этих ответов всегда оказывалась слишком высокой. Невольно усмехнувшись, Юнги нехотя открыл глаза, слишком отчётливо ощущая на языке горечь собственных мыслей. Последние годы он ведь именно так и жил: стоял над своим собственным рукотворным колодцем, всматриваясь в темноту брака, который давно перестал приносить радость, и всё ждал. Ждал, что Намджун изменится. Что станет внимательнее. Что начнёт видеть в нём не удобное приложение к семье и бизнесу, а живого человека. И только сейчас, оказавшись вдали от мужа, вдруг предельно ясно понял, насколько вымотало его это бесконечное ожидание.

Как и в случае с Бир Бархутом, всё оказалось не тем, чем он себе представлял. Люди веками наделяли колодец демонами, проклятиями и зловещими тайнами, а потом выяснилось, что на дне нет ничего сверхъестественного — лишь камни, вода, змеи и пещерный жемчуг. Так же вышло и с его браком. Слишком долго он искал в нём скрытый смысл, оправдания, обещанное счастье, пытался разглядеть нечто большее за красивыми словами, лепестками алых тюльпанов и громкими клятвами. А когда страх наконец отступил и иллюзии начали рассеиваться, оказалось, что никакого чуда там никогда не было. Ни великой любви, ни судьбоносной истории. Только усталость, привычка и одиночество, тщательно замаскированные под семейное благополучие. И да, осознавать всё это и делать первые корявые выводы он начал уже давно, но лишь сейчас ему наконец хватило сил произнести всё вслух. Теперь в его истории с Намджуном действительно поставлена точка — чёткая, окончательная и без права на исправление. И он безумно рад этому.

Покрутив головой по сторонам и не обнаружив рядом Чимина, Юнги рвано выдохнул и сел на постели, мгновенно напрягаясь от окружающей тишины. После бесконечного крещендо дома Намджуна она казалась почти противоестественной. Там жизнь никогда по-настоящему не замирала: без умолку звонили телефоны, помощники спорили о чём-то в коридорах, хлопали двери, приезжали гости, а прислуга сновала по этажам, словно кровь по венам огромного живого организма. Особняк постоянно шумел, дышал, двигался, требовал внимания. Здесь же не было слышно ничего. Даже кондиционер работал настолько тихо, что о его существовании напоминала лишь прохлада, скользящая по коже. Плотно закрытые окна скрывали внешний мир, тяжёлые балдахины отрезали комнату от солнечного света, и дом казался не жилищем, а старинной шкатулкой, которую много лет назад закрыли на ключ и забыли открыть. Тишина лежала вокруг плотным бархатным покрывалом, приглушая любые звуки, и именно это тревожило Юнги сильнее всего.

Проснувшись поутру, он был уверен, что день начнётся совсем иначе. Что телефон будет разрываться от звонков, что Хосок уже успеет вдрызг разругаться с отцом и подробно перескажет ему каждое сказанное слово, что Намджун в своём привычном приказном тоне потребует немедленно вернуть его домой, что у ворот обнаружится целая толпа вооружённой охраны, готовая выполнить любой приказ хозяина. Он ожидал скандала, давления, угроз — чего угодно, только не этого спокойствия. Но ничего не происходило. И от этого становилось не легче, а только хуже. Для Намджуна и отца подобное молчание было нехарактерно. Они уже наверняка знали всё. Знали, что он уехал. Знали, кто именно помог ему сбежать. Более того, прекрасно понимали, куда он мог отправиться. Этот дом был слишком очевидным вариантом. Очевидным для всех. И всё же ни звонков, ни сообщений, ни попыток прорваться через ворота. Н-и-ч-е-г-о. Словно две самые влиятельные фигуры его жизни внезапно исчезли. Испарились вместе с утренним туманом. Страшно. До чего же ему страшно!

Нахмурившись, Юнги машинально сжал край одеяла. Так не бывает. Люди вроде Намджуна не отпускают контроль добровольно. Люди вроде его отца не прощают открытого неповиновения. Где-то здесь был подвох. Глубиной с Марианскую впадину. Возможно... они выжидали? Советовались с юристами? Готовили удар, который окажется куда болезненнее обычного скандала? Сколько возможных вариантов — и все предельно губительны для него. Самые опасные охотники не бегут за добычей с криком — они терпеливо наблюдают, позволяя ей на мгновение поверить, что опасность миновала. Тот же аль-Хамдани тому прекрасный пример. Даже если бы он прямо сейчас вернулся обратно, опустился перед отцом и мужем на колени, слёзно попросив прощения за своё упрямство — это ему ничем бы не помогло. Он посмел уйти. Посмел сказать «нет». Посмел поставить собственное «я» выше чужой воли. А такие поступки оставляют след. Как трещина на дорогом мраморе — её можно замазать, можно скрыть, но сделать вид, что её никогда не было, уже не получится. Его накажут. Жестоко накажут.

Поднявшись с постели и даже не пытаясь отыскать тапочки, Юнги босиком подошёл к окну. Отсутствие Чимина рядом тревожило сильнее, чем он был готов себе признать. На фоне этого даже развод казался чем-то незначимым и блёклым. Сдвинув тяжёлые портьеры, он вышел на балкон. Внешний мир тут же обрушился на него ослепительным солнцем, запахом жасмина и тёплым ветром, лениво гуляющим между кронами деревьев. Машинально убрав с лица растрепавшиеся волосы, он облокотился на перила и в следующую секунду едва не задохнулся от возмущения и шока. Внизу, среди цитрусовых деревьев и цветущих кустов, стояли Чимин и Хосок. Стояли слишком близко друг к другу. Настолько близко, что внутри мгновенно что-то болезненно дёрнулось. Они о чём-то разговаривали, и, судя по всему, разговор был далеко не формальным. Пальцы Чимина, сжимавшие рукав рубашки Хосока, показались ему почти неприличными. Совершенно невинный жест вдруг вызвал раздражение такой силы, словно омега позволил себе нечто гораздо большее.

Нахмурившись пуще прежнего, Юнги почти сразу почувствовал, как по венам медленно растекается ревность. Не та ревность, которую принято считать доказательством любви, не горькая обида и не страх потерять дорогого человека. Нет. Это было нечто куда более тёмное и уродливое. Она поднималась из самых глубин души, словно густой чёрный дым, заполняющий комнату через едва заметную щель. Он прекрасно понимал, насколько отвратительно это чувство. Понимал и всё равно не мог остановить его. От одной мысли, что между Чимином и Хосоком могло остаться хоть что-то кроме воспоминаний, внутри поднималась ярость такой силы, что становилось страшно. Страшно не за них. За себя.

Никогда прежде он не испытывал ничего подобного. Даже тогда, когда Намджун привёл в дом второго мужа. Даже тогда, когда видел, как тот улыбается Сокджину, подаёт ему руку, смотрит на него с тем вниманием, которого сам Юнги был лишён годами. Даже тогда! Да, тогда было больно. Тогда было унизительно. Тогда хотелось плакать. Сейчас же хотелось совершенно другого. Хотелось спуститься вниз, встать между ними и увести Чимина прочь. Подальше от чужих взглядов, чужих разговоров, чужих рук. Эта мысль была настолько неправильной, что от неё становилось не по себе. Чимин не принадлежал ему. Он не был вещью, драгоценностью или трофеем. И всё же какая-то тёмная часть сознания отчаянно сопротивлялась этой очевидной истине. Омегу хотелось спрятать от всего мира. Закутать в дорогой шёлк, укрыть за высокими стенами и оставить только для себя. Смотреть на него самому. Слушать его самому. Касаться самому. Эти мысли были отвратительны, эгоистичны и совершенно не походили на любовь, о которой рассказывали в книгах. Скорее уж напоминали болезнь, от которой не существовало лекарства.

Когда Чимин неожиданно потянул Хосока за руку, а тот вместо ответа перехватил его запястье и увёл куда-то за дом, терпение Юнги окончательно лопнуло. Сердце ударилось о рёбра с такой силой, что стало больно дышать. Кровь шумела в ушах, а в груди ворочалось что-то злое и голодное, настойчиво требующее немедленно вмешаться. Осознание собственной реакции ужасало не меньше самой ревности. Казалось, ещё немного — и он перестанет быть похожим на себя. Резко оттолкнувшись от перил, он тут же вернулся в комнату. Попытка успокоиться провалилась ещё до того, как началась. Ни глубокие вдохи, ни доводы разума не работали. Мысли продолжали рисовать одну картину хуже другой, а воображение с готовностью подбрасывало подробности, которых он на самом деле не видел. Не выдержав, он стремительно вышел из спальни, почти бегом пересекая дом, и голодным коршуном выскочил во двор.

Свернув за угол, Юнги наконец увидел их снова. Хосок стоял совсем рядом с Чимином и, наклонившись, что-то тихо говорил ему на ухо. В глазах на мгновение потемнело. Сжав кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, он почувствовал, как последние остатки здравого смысла трещат по швам, и прошипел:

— Чем вы тут заняты?

— Обсуждаем, какой гандон твой мудила, — широко улыбнулся Хосок, но стоило ему внимательнее посмотреть на брата, как улыбка медленно сползла с лица. — Ты в порядке?

— Намджуна обязательно обсуждать в обнимку? — процедил сквозь зубы Юнги, даже не пытаясь скрыть раздражение.

— Юнги, брось, — устало покачал головой Хосок. — Мы просто разговаривали. Моя честь почти женатого альфы от этого никак не пострадает.

— Оу, Юнги... — неожиданно захихикал Чимин и тут же демонстративно отступил на шаг от Хосока. — Я только твой.

Понимая, что Чимин всё понял абсолютно правильно, а вот Хосок, к счастью или к несчастью, даже не догадывается, что происходит, Юнги на несколько секунд прикрыл глаза. Ему отчаянно хотелось провалиться сквозь землю. Или хотя бы перестать чувствовать то, что творилось сейчас внутри. Это уже переходило все разумные границы. Они с Чимином должны поговорить. Нормально. Спокойно. Без недомолвок и постоянных догадок. Должны наконец назвать вещи своими именами, потому что неизвестность медленно сводила его с ума. Он прожил больше тридцати лет, искренне считая себя образцом здравомыслия и приверженности традициям. Благочестивый омега из хорошей семьи. Верный муж. Человек, который мог часами рассуждать о семейных ценностях, долге и приличиях. А потом в его жизни появился один невозможный омега с бездонными глазами, дурным характером и привычкой лезть туда, куда не просят, и весь этот тщательно выстроенный мир пошёл трещинами, как старинная ваза, упавшая на мраморный пол.

Пропуская все эти противоречивые чувства сквозь себя, Юнги начинало казаться, что сама судьба решила над ним поиздеваться. Если бы кто-нибудь ещё год назад сказал ему, что он будет ревновать другого омегу к собственному брату, он бы рассмеялся тому человеку в лицо. Если бы кто-нибудь намекнул, что однажды он станет смотреть на другого омегу и забывать, как правильно дышать, он бы посоветовал обратиться к врачу. Если бы кто-нибудь произнёс в его присутствии то, что тело другого омеги может возбуждать сильнее естества альфы, он бы первым бросил камень в этого человека. И вот он результат! Пресвятые небеса! Ещё немного — и он пешком пойдёт на границу с Йеменом и бросится всё в тот же Бир Бархут. Ему там самое место! Со змеями и джиннами!

— Ты говорил с отцом? — наконец спросил Юнги, заставляя себя вернуться к действительно важным вещам.

— Да, — тут же помрачнел Хосок, открывая багажник и начиная доставать пакеты с продуктами. — И с твоим мудилой тоже говорил.

— Насколько всё плохо?

— Максимально, — без малейших попыток смягчить ответ произнёс Хосок. — Наш папа заперся в комнате и изображает национальную трагедию, а твой свёкор старательно подбрасывает дрова в костёр.

— Я удивлён, что отец ещё не приехал сюда лично, — выдохнул Юнги, машинально взяв Чимина под руку.

— Он уверен, что ты всё ещё в Эр-Рияде, — осторожно ответил Хосок. — Нам повезло. Недавно здесь была реконструкция электросетей. Дом дедули официально отключён от линии, а для повторного подключения нужен личный визит владельца и новый договор. Сейчас всё работает от генераторов, а значит, адрес временно не светится в системах.

— Ты привёз слишком много продуктов, — нахмурился Юнги, оглядывая внушительную гору пакетов и попутно делая крайне неутешительные выводы.

— Потому что не сегодня, так завтра отец догадается, где ты, — немного помедлив, произнёс Хосок. — А когда догадается, дом окажется под наблюдением. Меня сюда уже не пустят. Поэтому запасы нужны.

— Документы подготовил? — осведомился Юнги, чувствуя, как внутри снова неприятно холодеет.

— Да. Сейчас занесу продукты, потом вы всё подпишете, — кивнул Хосок, не отвлекаясь от пакетов. — Времени у нас почти нет. Я ехал сюда окольными дорогами и несколько раз менял маршрут. Пока всё спокойно, но рассчитывать на удачу слишком долго нельзя.

Юнги на это лишь молча кивнул. Прекрасно ведь понимал, что брат говорит далеко не всё. Слова были спокойными, но за ними чувствовалось напряжение, похожее на тонкую струну, натянутую до предела. Достаточно одного неосторожного движения — и она лопнет. Устало потерев переносицу, он поплёлся в дом, утащив собой и Чимина. Пока Хосок носил продукты на кухню и раскладывал их по шкафам и холодильникам, он устроился на диване в гостиной. Положив голову на плечо Чимина, он прикрыл глаза и попытался собрать мысли воедино. Хосок нервничал. Очень нервничал. Это было очевидно. Альфа, который обычно выглядел спокойным даже во время многомиллионных переговоров, сейчас постоянно оглядывался по сторонам, прислушивался к каждому звуку и явно торопился закончить все дела.

Количество продуктов. Спешка с документами. Осторожность в каждом слове. Всё это складывалось в картину, которая нравилась Юнги всё меньше. Отец явно готовил что-то грандиозное. Что-то гораздо серьёзнее обычного семейного скандала. И хуже всего этого было осознание собственной беспомощности. Если основной удар придётся на Хосока, он не сможет ничего сделать. Да, отец не станет лишать старшего сына наследства — слишком многое завязано на его связях, бизнесе и предстоящем браке. Но способов превратить человеку жизнь в бесконечное испытание существовало великое множество. И отец всеми ими владел в совершенстве. Папа тому свидетель! Свидетель и жертва.

Медленно прикрыв глаза, Юнги сильнее прижался виском к плечу Чимина и лишь чудом сдержал всхлип. Столько людей сейчас рисковало из-за него. И он ненавидел себя за то, что ничем не мог им помочь. И вот как тут сохранить здравый рассудок и не начать ругаться так, чтобы краснели даже портовые грузчики?

— Чимин... — не выдержав затянувшейся тишины, едва слышно позвал Юнги.

— Что? — мягко спросил Чимин, коснувшись губами его макушки. И от этого простого жеста в груди болезненно защемило.

— Извини меня.

— За что? — искренне не понял Чимин.

— За Чонгука. Я так виноват перед тобой, — рвано выдохнул Юнги. — Если бы я не привёл аль-Хамдани, он был бы жив.

— Если бы ты не привёл Фархада, Гук-и прожил бы часов на двенадцать дольше. Может быть, сутки. Не больше, — тихо произнёс Чимин, утыкаясь носом в его волосы. — Как только мы вышли бы из дома, Фархад всё равно его убил бы. Просто в другом месте.

— Ты этого не знаешь.

— Знаю, — неожиданно жёстко перебил Чимин. — Потому что я знаю Фархада. И знаю, насколько он бывает одержим своими решениями. В смерти Чонгука виноват Фархад, виноват я, виноват Тэхён, виноват сам Чонгук. Но никак не ты.

— И я тоже...

— Послушай меня внимательно. Ты спас мне жизнь. Не образно. Не метафорически. Буквально. Если бы не ты, меня бы здесь не было. Чонгук до конца жизни будет моей болью. Ты ни в чём не виноват! И не смей думать иначе.

— Я... — осёкся на полуслове Юнги, заметив в дверях брата. — Потом.

— Вы чего такие мрачные? — спросил Хосок, подходя к столу и выкладывая две внушительные стопки документов. — Читайте и подписывайте.

Не говоря ни слова, Юнги взял свою папку и без особого интереса открыл её. Если бы документы готовил кто-то другой, он бы внимательно изучил каждую страницу. Но этим занимался Хосок. А значит, можно было не переживать. Старший брат скорее лично придушит Намджуна голыми руками, чем позволит тому оставить его без положенной части имущества.

— Ого. Я могу забрать всё, что Намджун мне подарил? — громко присвистнул Чимин, поёрзав задницей по дивану. — Даже тот огромный бриллиант?

— Даже тот огромный бриллиант, — подтвердил Хосок.

— Юнги! — моментально оживился Чимин. — Ты всё-таки сможешь нарисовать меня, как Джек Роуз. Вот прямо на этом диване!

— Да, — автоматически кивнул Хосок, даже не поднимая головы от документов. — Все бриллианты твои.

— Хоби, скажи, что ты привёз алкоголь, — промурлыкал Чимин, ставя подпись. — Такое нужно отметить.

— Никакого алкоголя, — даже не задумавшись, ответил Хосок. — Вода, чай, кофе и сок.

— Какой ты скучный.

— Это наследственное.

Крутя в руках простенькую шариковую ручку, Юнги всё никак не мог «проглотить» это «Хоби», так непринуждённо сказанное Чимином. Почему-то именно это безобидное прозвище брата зацепилось за сознание, как рыболовный крючок. Совершенно глупая мелочь. Деталь, не стоящая внимания. Но она всё равно не давала покоя. Хосока так называли немногие. Очень немногие. И вот Чимин назвал. Назвал легко, естественно, словно делал так много лет. И Хосок ведь даже не поморщился. В груди вновь неприятно шевельнулось знакомое чувство. Тёмное. Липкое. Постыдное. Ничего ведь не произошло. Вообще ничего. Так почему ему опять хочется ревновать? Ещё и так остервенело?

— Ладно, мне пора, — наконец произнёс Хосок, собирая подписанные бумаги в аккуратную стопку. — Юнги, как только документы попадут в суд, я сразу тебе сообщу.

— Хорошо, — на автомате кивнул Юнги, мысленно ругая себя за облегчение, которое испытал от этих слов.

— В доме и в саду безопасно, — продолжил Хосок уже серьёзнее. — Пока вы сами не откроете двери, никто сюда не попадёт. Прислугу и клининг я предупредил. Некоторое время готовить и убирать придётся самостоятельно.

— Спасибо, Хосок, — выдавил из себя улыбку Юнги.

— Не забудь про мой бриллиант! — не смог промолчать Чимин.

Глядя на то, как Хосок медленно закатил глаза к потолку, словно мысленно спрашивая у небес, за какие именно грехи ему достались эти двое омег, Юнги не удержался от улыбки. Настоящей. Тёплой. Впервые за последние дни она далась ему без усилия. Правда, улыбка эта вышла недолгой. Стоило только вспомнить, что ждёт брата по возвращении в город, как внутри вновь неприятно заныло. Тяжёлые разговоры, давление, скандалы и, возможно, вещи куда хуже — вот ближайший досуг Хосока. От одной мысли об этом становилось не по себе. Когда всё закончится, они обязательно пообедают вместе. Пообедают и даже выпьют по бокалу вина. И плевать, что алкоголь — это грех. Заслужили!

Проводив брата взглядом до дверей, Юнги тряхнул растрёпанными волосами и продолжил тактично молчать. Ещё не время говорить. Слова рвались наружу, но он упрямо удерживал их внутри. Пока Хосок не уедет, он будет нем как рыба.

Прикрыв глаза, он сначала внимательно прислушался к знакомому рокоту мотора, а затем и к тихому скрипу открывающихся ворот. Несколько минут спустя шум окончательно растворился в вечерней тишине. Только тогда он медленно выдохнул и негромко произнёс:

— У тебя всё ещё есть чувства к Хосоку?

— Что? — растерянно моргнул Чимин.

— Ты по-прежнему его любишь? — не без усилия над собой повторил Юнги. Слова давались тяжело. Каждая буква больно царапала горло изнутри. Он ненавидел себя за этот вопрос, за собственную ревность, за страх услышать ответ, который мог бы разбить его окончательно. Но не спросить уже не мог.

— Нет, — тут же замотал головой Чимин. — Нет, Юнги. Всё давно закончилось.

— А со стороны так сразу и не скажешь, — глухо усмехнулся Юнги.

— Ты ревнуешь или переживаешь, что я сорву брак Хосока?

— Ревную, — прямо ответил Юнги. Да, он легко мог бы соврать. Мог бы придумать десяток разумных объяснений. Но после всего, что произошло за последние дни, сил на ложь больше не осталось. Желания, если честно, тоже.

— Меня? — на всякий случай уточнил Чимин.

— Тебя.

Ответ прозвучал почти обречённо. Чимин замер, во все глаза глядя на него. На мгновение в комнате стало так тихо, что Юнги услышал собственное сердцебиение. Оно колотилось где-то под рёбрами быстро и тревожно, словно заранее готовилось к удару.

— Я тебе нравлюсь? — осторожно спросил Чимин.

— Даже больше, чем нравишься.

— Тогда тебе не о чем переживать.

— Да неужели?

— Всё взаимно, Юнги.

— Я тебе нравлюсь? — почти шёпотом переспросил Юнги. На секунду ему даже показалось, что он ослышался. Что усталость, бессонные ночи и бесконечный стресс решили окончательно над ним подшутить.

— Я люблю тебя, — выдохнул Чимин, посмотрев на него так, будто ответ был очевиден с самого начала.

Столь желанное признание, а какое странное осознание. Мир вокруг не перевернулся. За окнами всё так же шелестели деревья, где-то вдалеке стрекотали цикады, а старый дом продолжал хранить свою привычную тишину. Но для Юнги эти слова прозвучали громче любого грома. Словно после долгих лет блуждания в темноте кто-то вдруг зажёг свет и впервые показал дорогу домой. Все тревоги, страхи и бесконечные вопросы, которые ещё минуту назад не давали ему покоя, вдруг отступили куда-то на самый край сознания. Осталось только чувство — огромное, горячее, неудержимое. Оно билось под рёбрами так сильно, что становилось трудно дышать.

Резко поднявшись с дивана, Юнги, прежде чем успел передумать или вновь начать сомневаться, шагнул к Чимину. Омега едва успел поднять на него взгляд. В этих глазах не было ни страха, ни растерянности — только удивительная мягкость и тепло, от которых сердце болезненно сжалось. Обхватив ладонями лицо Чимина, он притянул омегу к себе и тут же поцеловал — жадно, отчаянно, словно пытался убедиться, что всё происходящее не сон и не очередная жестокая насмешка судьбы.

Чимин ответил сразу, без колебаний, и от этого внутри окончательно рухнули последние стены, которые он столько лет возводил вокруг себя. Окончательно потеряв равновесие, они рухнули на ковёр. Дорогой ворс смялся под ними, но никто не обратил на это внимания. Весь мир словно сузился до размеров этой комнаты, до тихого шелеста дыхания, до тепла чужих рук и стука двух сердец, которые наконец перестали биться вразнобой.

Юнги уткнулся лбом в плечо Чимина и на мгновение зажмурился. После всего пережитого счастье казалось почти невозможным, чем-то хрупким и драгоценным, что страшно было даже взять в руки. Но Чимин был здесь. Живой. Настоящий. Любящий его. И впервые за очень долгое время будущее больше не казалось ему бесконечным тёмным коридором без выхода. Пусть впереди их ждали скандалы, суды, отец, Намджун и ещё сотни проблем, сейчас это не имело значения. Сейчас существовал только человек, которого он любил, и тихая уверенность в том, что ради него стоит бороться дальше.