Тюльпаны в целлофане

Чимин понятия не имел, что именно вколол ему Юнги, но препарат действовал так, будто кто-то накрыл его сознание тяжёлым тёплым покрывалом, приглушив все звуки, мысли и чувства. Паника исчезла без следа. Не растворилась постепенно — её словно выжгло изнутри вместе со страхом, болью и способностью нормально о чём-либо переживать. Осталась только странная, вязкая пустота и спокойствие, от которого становилось не по себе. Он то проваливался в сон — глубокий, чёрный, без единого намёка на сновидения, будто падал в бездонный колодец, то резко выныривал обратно, каждый раз всё отчётливее ощущая собственное тело. Голова тяжелела, словно была наполнена мокрым песком, язык еле ворочался во рту, а мысли двигались медленно и лениво, как караван, бредущий через раскалённую пустыню.

Где-то на границе сознания ему мерещились приглушённые голоса, шум двигателя, хлопок дверей, чьи-то осторожные шаги, но всё это казалось далёким и ненастоящим, словно происходило не с ним, а за толстой стеклянной стеной. Иногда он чувствовал чужие руки — тёплые, аккуратные, поддерживающие, и снова проваливался в темноту, не успевая понять, кто именно к нему прикасался. Когда он открыл глаза в очередной раз, за окном уже явно было утро. Свет пробивался сквозь плотные занавески мягкими золотистыми полосами, и воздух в комнате пах чем-то непривычным — не удом и дорогими благовониями дома Намджуна, а сухим жаром пустыни, нагретым камнем, пылью и редкой свежестью раннего утра, которые в окрестностях Эр-Рияда исчезают сразу после восхода солнца. Однако отдохнувшим он себя не чувствовал. Тело ломило так, будто его всю ночь били палками, голова гудела, а внутри оставалась неприятная пустота, похожая на ту, что возникает после долгих рыданий.

С трудом сфокусировав взгляд, Чимин медленно осмотрелся по сторонам и, заметив рядом мирно спящего Юнги, замер. Омега спал прямо поверх покрывала, явно даже не раздевшись толком, уткнувшись лицом в подушку. Его волосы разметались по ткани тёмным шёлком, а под глазами залегли глубокие тени. Даже во сне Юнги выглядел напряжённым, словно и там продолжал с кем-то бороться. Несколько секунд он просто смотрел на него, пытаясь понять, где они вообще находятся и как сюда попали, а затем снова медленно закрыл глаза. Сил думать пока не было. Да и помнить — тоже. Хотелось снова провалиться в сон — тяжёлый, глухой и пустой, как редкая тень скалы посреди раскалённой пустыни, где хотя бы ненадолго можно спрятаться от беспощадного солнца и собственных мыслей. Но организм, медленно избавляясь от действия лекарства, упрямо возвращал его к реальности. Во рту пересохло так сильно, словно он наглотался горячего песка, а переполненный мочевой пузырь настойчиво напоминал о себе, окончательно лишая надежды снова уснуть. Сознание прояснялось нехотя, болезненно, будто кто-то силой вытаскивал его обратно в мир, в котором по-прежнему существовали страх, потери и необходимость жить дальше.

С трудом пересилив слабость, Чимин осторожно сел на постели и несколько секунд просто сидел, пережидая лёгкое головокружение. Комната вокруг тонула в мягком утреннем свете. Сквозь высокие окна, прикрытые тонкими льняными шторами, пробивалось солнце пустыни — не яростное дневное, а ещё сонное, золотистое, окрашивающее стены в тёплый медовый оттенок. Стараясь не шуметь, он медленно поднялся с кровати. Ноги всё ещё были ватными, но уже держали лучше. Тихо ступая босыми ногами по прохладному мраморному полу, он вышел из комнаты и осторожно прикрыл за собой дверь, после чего ненадолго замер в коридоре, пытаясь понять, куда идти.

Дом встретил его тишиной. Не мёртвой и тревожной, как особняк Намджуна после скандалов, а глубокой, спокойной — такой тишиной обычно наполнены богатые дома, в которых никто никому ничего не доказывает. Здесь не было суеты прислуги, торопливых шагов, звонкой показной роскоши. Только мягкий гул кондиционеров где-то под потолком да далёкий свист ветра за окнами, гуляющего среди песков и редких пальм. Медленно двинувшись вперёд по длинному коридору, Чимин невольно разглядывал всё вокруг. Дом был дорогим — это чувствовалось сразу, но богатство здесь не кричало о себе золотом и хрусталём. Всё выглядело так, словно вещи подбирали не ради впечатления, а ради памяти и уюта. Тяжёлые деревянные панели на стенах были украшены тонкой резьбой в арабском стиле, на полу лежали ковры ручной работы с выцветшими от времени узорами, а в нишах стояли старые латунные лампы и керамика, явно привезённая из разных уголков страны. Где-то на стене висели чёрно-белые фотографии пустыни и гор, заключённые в тёмные деревянные рамы. От дома пахло сандалом, пылью старых книг и чем-то едва уловимо цветочным. Красиво. И со вкусом.

Немного побродив по дому и, наконец, отыскав столь желанный туалет, Чимин быстро привёл себя в порядок, умылся холодной водой и, вытерев влажные ладони о штаны, отправился на поиски чего-нибудь питьевого. И желательно не из-под крана. Интуитивно предположив, где должна находиться гостиная, он прошёл через широкий зал с высокими арками и распахнутыми окнами, за которыми уже разливался мягкий утренний свет пустыни, и неожиданно оказался в саду. Сад был удивительным. Не вылизанным до стерильности, как в особняке Намджуна, а живым. Настоящим. Здесь не было ощущения, будто каждое дерево высажено ради чужого восхищения. Всё росло свободно, щедро, почти по-домашнему. Между выложенными светлым камнем дорожками тянулись апельсиновые деревья, гранаты с тяжёлыми алыми плодами, инжир, лимоны и даже несколько финиковых пальм, лениво покачивающихся под горячим ветром. Воздух был наполнен сладковатым ароматом спелых фруктов, нагретой земли и цветущего жасмина. Где-то негромко журчала вода — видимо, работала система полива. Этот звук странно успокаивал.

В желудке предательски заурчало. Есть хотелось всё сильнее, но жажда всё ещё побеждала. Проведя языком по пересохшим губам, Чимин медленно прошёл вдоль деревьев и остановился возле невысокого мандаринового дерева. Один из плодов висел совсем низко — яркий, тёплый от солнца, с чуть лопнувшей кожурой. Не особо думая, он сорвал его. Тонкая кожура легко поддалась под пальцами, и в воздух тут же брызнул густой цитрусовый запах. Такой свежий, что у него даже голова немного прояснилась. Разделив фрукт на дольки, он машинально отправил одну в рот и замер. Сладкий сок мгновенно растёкся по языку, чуть кисля, обжигая пересохшее горло живой прохладой. После всего произошедшего этот вкус показался почти нереальным. Слишком простым. Слишком настоящим. Медленно прислонившись плечом к дереву, он прикрыл глаза, продолжая есть мандарин дольку за долькой. Впервые за последние сутки вокруг не было криков, выстрелов, угроз и чужих приказов. Только утренний ветер пустыни, запах цитрусов и тяжёлая, непривычная тишина большого дома, в котором они с Юнги сейчас были совершенно одни.

Думать о Чонгуке не хотелось совершенно. Как бы ужасно это ни звучало. Чимин цеплялся за запах цитрусов, за тёплую шероховатую кору дерева под ладонью, за утренний ветер — за что угодно, лишь бы не позволять памяти снова открыть ту дверь. Но мысли всё равно возвращались. Упрямо. Болезненно. Как раскалённый ветер пустыни, от которого невозможно укрыться даже за самыми толстыми стенами. Что стало с телом Гука? Его вообще похоронили по-человечески? Куда Фархад дел прах? Отдал Тэхёну? Скорее всего. Это даже логично. Почти правильно. И всё же какая-то часть него до последнего ожидала, что урну принесут именно ему. Не из жалости, не из уважения — нет. Просто чтобы сделать ещё больнее. Чтобы добить окончательно. Фархад всегда любил подобные жесты: красивые, точные, жестокие, как удар тонкого ножа между рёбер. И ведь это бы сработало. Держать в руках урну и понимать, что внутри — всё, что осталось от живого человека, от смеха, голоса, привычки разбрасывать вещи и говорить слишком громко, было бы настоящей пыткой. Не той, где ломают кости. Хуже. Той, где медленно крошится изнутри душа.

Тэхёну сейчас наверняка тоже невыносимо. Несмотря на всё — на предательство, недомолвки, странную болезненную привязанность, в которой порой было больше ревности и зависимости, чем здравого смысла, Тэхён всё же любил Чонгука. По-своему. Неправильно. Иногда почти разрушительно. Но любил. И Чонгук любил Тэхёна тоже. Это чувствовалось даже со стороны, в том, как Гук смотрел на омегу, как терпел его непростой характер, как снова и снова возвращался, даже когда должен был уйти. Они не были идеальной парой из красивых историй. Слишком шумные, слишком упрямые, слишком сломанные каждый по-своему. Их любовь вообще мало напоминала что-то правильное и здоровое. Скорее уж пожар посреди пустыни — опасный, неконтролируемый, способный уничтожить всё вокруг. Но разве от этого она становилась менее настоящей? Нет, нет и ещё раз нет.

Чимин медленно опустил взгляд на оставшуюся в руке мандариновую дольку и вдруг понял, что больше не чувствует её вкуса. Только тяжесть внутри. Тупую, вязкую, похожую на чёрную нефть, медленно заполняющую грудную клетку. Чонгука больше нет. И как бы он ни пытался отодвинуть эту мысль, она всё равно возвращалась — спокойная, холодная и окончательная, как приговор. Он научится с этим жить. Обязательно научится. Когда-то потом. Когда-то... ну вот опять накрывает. Нужно дышать. Просто дышать.

— Ну ничего себе, ты ешь немытые фрукты, — раздалось где-то сбоку насмешливым голосом Хосока.

— Иногда бывает, — сделав глубокий вдох, проговорил Чимин.

Интересно, а Юнги уже проснулся? Надо бы. Оставаться наедине с Хосоком совершенно не хотелось. Как и разговаривать с альфой. Да и о чём, собственно, им вообще говорить? Всё, что могло быть сказано между ними, давно уже либо прозвучало, либо безнадёжно испортилось недомолвками, обидами и чужими ошибками. От Хосока он, скорее всего, снова дождётся лишь тяжёлого взгляда, в котором всегда слишком много осуждения, и привычной холодной снисходительности, будто он — очередная проблема, свалившаяся на голову. И ведь самое смешное, что когда-то он действительно любил этого альфу. Не поверхностно, не от скуки. По-настоящему. Так сильно, что без колебаний оставил ребёнка, наплевав на страх, риски и здравый смысл. И ведь ни разу потом об этом не пожалел. В те времена Хосок казался ему чем-то вроде редкого дождя посреди пустыни — невозможным, долгожданным, почти спасительным. Ему тогда искренне верилось, что лучше этого альфы он уже никого и никогда не встретит. Так по-детски наивно, что даже стыдно.

Вот уж ирония судьбы. Встретил ведь! Да только этот «лучше, чем Хосок» оказался с альфой одной крови, будто сама жизнь решила не просто посмеяться над ним, а устроить полноценное представление. И вот вроде бы ситуация настолько абсурдная, что впору смеяться в голос, но почему-то смешно не было совершенно. Медленно доев последнюю дольку мандарина, Чимин устало прикрыл глаза. Любовь для него оказалась штукой на редкость паршивой. Вынести бы из этого урок, да где там! То, что он сейчас чувствовал к Юнги, по-настоящему пугало. Не той лёгкой тревогой, что проходит после сна, а глубоко, по-настоящему — так, будто под кожей медленно разрасталось нечто опасное, способное однажды разрушить всю его жизнь до основания. Любить омегу, будучи омегой, в мире, где всё принадлежит альфам — законы, деньги, семьи, право принимать решения, — почти равносильно добровольному шагу в пропасть.

Таким чувствам не оставляют места. О них не говорят вслух. Их либо душат в самом начале, либо прячут так глубоко, чтобы даже собственное сердце не смело о них вспоминать. И самое страшное заключалось даже не в людях вокруг. Не в сплетнях, не в возможном позоре и не в том, как быстро общество превратит их в грязную шутку или болезнь. Страшнее было другое — захочет ли сам Юнги идти до конца? Одно дело — позволить себе слабость, утонуть в эмоциях после пережитого стресса, искать тепло и понимание там, где их наконец дали. И совсем другое — сознательно переступить через всё, на чём тебя растили с детства: через семью, традиции, религию, ожидания общества. Выбрать «запретный плод» красиво только в легендах. В жизни за него обычно платят слишком дорого.

Тяжело выдохнув, Чимин медленно провёл ладонью по лицу. Юнги сейчас бунтовал — против Намджуна, против отца, против всей клетки, в которой прожил столько лет. Но бунт и свобода — далеко не одно и то же. Иногда люди восстают лишь потому, что им больно, а потом, когда кровь остывает, возвращаются обратно в привычную клетку сами. Потому что так проще. Безопаснее. Понятнее. А если Юнги однажды испугается? Если проснётся утром и поймёт, что зашёл слишком далеко? Так, стоп, что-то его занесло и явно не туда. С чего он вообще решил, будто у Юнги есть к нему чувства? Юнги просто добр к нему. Заботится. Защищает. После всего пережитого это легко спутать с чем-то большим. Но доброта — ещё не любовь. Точка.

— Кишечные инфекции тебе, смотрю, больше не страшны? — подойдя ближе, с тихим смешком протянул Хосок.

— Твоя рожа пострашнее будет, — обернувшись, выдохнул Чимин, не зная, куда деть кожуру от мандарина. Не на землю же бросать?

— А раньше тебе моя рожа нравилась, — довольно растянул губы в улыбке Хосок, прислонившись плечом к дереву.

— Раньше мне и твой член нравился, — равнодушно пожал плечами Чимин. — Вкусы меняются, Хосок. Люди взрослеют. Травмы тоже вносят коррективы.

— Охотно верю, — хмыкнул альфа. — Я знаком с твоим почти бывшим мужем. Стандарты ты уронил так низко, что их теперь археологи искать будут.

— Грешен, — невозмутимо согласился Чимин. Да и что ещё он мог сказать? — Разведусь и уйду в монастырь.

— Правильное решение, — серьёзно кивнул Хосок. — Тебе давно пора стать ближе к Богу.

— Ой, только не надо мне тут проповеди читать, — скривился Чимин. — Знаю я тебя. На словах — философ и праведник, а на деле — катастрофа в дорогом костюме. Как говорится: на словах Иван Франко, а на деле — ебанько.

Услышав столь нелестные слова в свой адрес, Хосок лишь коротко фыркнул, но улыбка всё же быстро исчезла с его лица. Ветер, гуляющий по саду, качнул ветви цитрусовых деревьев, и между ними повисло неприятное напряжение — тонкое, острое, как натянутая проволока.

— Ну, раз любезностями мы обменялись, перейдём к делу, — проговорил Хосок уже совсем другим тоном. — Что ты задумал, Чимин? Зачем сблизился с Юнги? Только не нужно мне сказок про дружбу и искренность. Хочешь денег? Хорошо. Сколько?

— Миллиард долларов, — приподнял бровь Чимин, будто искренне задумался. — И небольшой остров. Желательно с маяком.

— Я дам тебе десять миллионов и лично вывезу куда угодно — в Корею, Европу, хоть на край света, — даже не моргнул Хосок. — Просто оставь Юнги в покое. Он хороший человек. Слишком хороший для таких игр.

— Папа, что Вы такое говорите? — театрально схватился за сердце Чимин. — Какие деньги? Я люблю вашего сына.

— Тебе заняться нечем? — начал раздражаться Хосок. — Я серьёзно.

— А я нет? Всю жизнь мечтал, чтобы богатый родственник предлагал мне деньги за расставание со своим чадом. Надо было раньше записывать желания.

— Чимин.

В голосе Хосока впервые прозвучало предупреждение. Настоящее. Тяжёлое. Чимин на это медленно выдохнул и отвёл взгляд в сторону сада. За каменной оградой уже начиналась пустыня — бескрайняя, выжженная солнцем, словно сам мир за пределами этого дома давно умер. Так похоже на то, что у него внутри.

— Я не собираюсь пользоваться Юнги, — наконец тихо сказал Чимин. — Он правда хороший. Когда всё закончится, я уйду.

— И я должен тебе поверить?

— Нет. Ты мне вообще ничего не должен, — пожал плечами Чимин. — Я уже говорил Юнги, что, когда выходил замуж за Намджуна, не знал, что он твой брат. Я не желаю ему зла. Только развода с Намджуном, он слишком хорош для этой конченой семейки.

— Я помогу тебе с разводом, — не стал развивать тему Хосок. — Но если ты хоть как-то причинишь Юнги боль, ты очень быстро встретишься со своим Чонгуком.

— Убьёшь меня?

— Нет, — спокойно ответил Хосок. — Запакую в коробку, перевяжу бантом и лично отправлю аль-Хамдани.

— Фархад будет в восторге от такого подарка, — нервно усмехнулся Чимин, хотя внутри всё болезненно сжалось. Он, наверное, до самой смерти будет вздрагивать от этого имени.

— Даже не сомневаюсь.

— Хоби... — неожиданно тихо позвал Чимин, опуская взгляд. На несколько секунд вновь повисла тишина. Только листья тихо шелестели над головами, да где-то вдалеке кричала птица. И почему-то именно в этот момент он особенно остро почувствовал, насколько они все устали. Не физически — морально.

— Что? — заметно напрягся от старого обращения Хосок. Настолько привычного когда-то, что оно почти прозвучало эхом из другой жизни.

— Тело Чонгука... ты видел, что с ним стало?

— Его забрали люди аль-Хамдани, — мрачно ответил Хосок. — Тэхён уехал вместе с ними. И нет, его никто не заставлял.

— Ясно.

— Пошли в дом, — тяжело выдохнул Хосок, потирая переносицу. — Адвокаты уже подготовили заявления на развод. И тебе, и Юнги. Тянуть нельзя. Намджун в бешенстве. Нам лучше успеть отправить документы в суд раньше, чем он придумает очередную гадость. Ты ведь ничего требовать от него не собираешься?

— Нет, — спокойно ответил Чимин. — Я хочу только развод.

— Тогда проблем быть не должно.

— А у Юнги?

— А вот у Юнги проблемы будут, — помрачнел Хосок. — Несмотря на брачный контракт, там слишком много завязано на бизнес, семейные активы и репутацию. Намджун не отпустит его спокойно.

— А у тебя?

— А я вообще по уши в дерьме, Чимин.

— Ну и поделом тебе, — неожиданно фыркнул Чимин. Искренне. Почти по-человечески. — Это карма, Хосок. Нечего было обижать невинного меня.

— Я воздержусь от комментариев.

— Вот и воздержись.

Откинув отросшие волосы назад, Чимин молча пошёл следом за Хосоком. На душе было неспокойно — тревога липла к коже, как горячий пустынный ветер перед затяжной бурей. Предчувствие чего-то нехорошего накрывало медленно, но неотвратимо, будто над головой уже собирались тяжёлые грозовые тучи, хотя небо Саудовской Аравии почти никогда не знало дождя. Хотелось спрятаться. Забиться в самый дальний угол этого дома и не выходить, пока всё наконец не закончится. Пока альфы не наиграются в власть, честь, контроль и семейные войны.

В том, что Намджун отпустит его относительно мирно, Чимин почти не сомневался. Не из жалости, не из чести или добродетели, а просто потому, что сейчас у того было слишком много других проблем. Маленький шанс на то, что Намджун решит использовать его как удавку для Юнги, разумеется, был, но он не играл особой роли. А вот с самим Юнги всё было куда сложнее. Слишком многое стояло на кону. И любовь в тройку лидеров тут явно не входила. В этой стране омега может сколько угодно говорить о свободе, но стоит ему переступить границу дозволенного — и весь мир тут же начинает напоминать, кому именно принадлежит право принимать решения.

Если Хосок не справится... «пингвины» Чонгука окажутся очень кстати. Пусть лёд. Пусть холод. Пусть край света. Всё лучше, чем снова оказаться в золотой клетке Намджуна.

— Хоби, — едва слышно позвал Чимин, осторожно коснувшись пальцами руки альфы. — А ты уверен, что здесь Юнги в безопасности?

— Пока что да, — бросил на него короткий взгляд Хосок и чуть сильнее сжал челюсть.

— Звучит не слишком надёжно.

— Лучшего места всё равно нет.

— А если я скажу, что есть? — наклонившись ближе, почти шёпотом произнёс Чимин. — Далеко. Очень далеко. Но надёжно.

Услышав это, Хосок тут же насторожился. Это было почти физически ощутимо, будто внутри альфы мгновенно щёлкнул предохранитель. Взгляд стал внимательнее, холоднее. Недоверие в нём вспыхнуло раньше интереса, но интерес всё же победил. Пусть и не сразу.

— О чём ты говоришь?

— Где телефон Чонгука?

— В машине валяется, — нахмурился Хосок. — Зачем он тебе?

— Пошли, — коротко кивнул Чимин. — Покажу кое-что.

Не дожидаясь ответа, Чимин потянул Хосока за собой к дому, но не успели они сделать и нескольких шагов, как альфа резко дёрнул его обратно и повёл в противоположную сторону — к машине. Вечерний ветер лениво гонял по двору песок, пальмы тихо шелестели листвой, а где-то вдалеке едва слышно стрекотали цикады. Слишком спокойно. Настолько спокойно, что от этого становилось не по себе. Затишье перед бурей? Похоже на то.

Добравшись до автомобиля, Хосок открыл бардачок и, достав телефон Чонгука, протянул его Чимину. По лицу альфы было видно: он ожидал подвох. Или проблему. Или что-то такое, после чего всё станет ещё хуже.

Быстро разблокировав телефон, Чимин открыл переписку и нашёл нужное сообщение. Несколько секунд он просто смотрел на экран, чувствуя, как внутри болезненно сжимается грудь. Пять дней... Им не хватило каких-то пяти дней! Но сейчас не об этом. Молча протянув телефон Хосоку, он тихо произнёс:

— Читай.

Хосок взял телефон скорее снисходительно, чем всерьёз. Но чем дольше взгляд альфы скользил по строчкам, тем заметнее менялось выражение его лица. Сначала недоумение. Потом напряжение. Потом — резкая сосредоточенность. Весёлость исчезла мгновенно, будто её и не было. Он перечитал сообщение ещё раз, медленнее, внимательнее, словно пытался найти подвох между строк.

«Бро, всё готово. Через пять дней едете изучать пингвинов. Вас заберут в Эр-Рияде и самолётом доставят в Антарктиду. Документы готовы».

Хосок медленно поднял взгляд от экрана, и Чимин невольно замер, будто всё его тело разом превратилось в натянутую струну. Он даже дышать перестал, боясь спугнуть этот момент. Взгляд альфы оставался нечитаемым — слишком спокойным, слишком собранным. Ни привычной насмешки, ни раздражения, ни колкого недоверия. Только тяжёлая работа мысли, холодная и быстрая. И именно это пугало сильнее всего. Потому что сейчас от одного этого взгляда зависело слишком многое. Появится ли у них запасной путь к бегству или всё закончится здесь — в этом доме посреди пустыни, где стены пока ещё защищали их, но уже завтра могли превратиться в ловушку. Если Хосок решит, что Антарктида — это не вариант, проблем у них может прибавиться.

Тишина затягивалась. Где-то неподалёку лениво стрекотали ночные насекомые, ветер качал ветви цитрусовых деревьев, а Чимину казалось, будто весь мир вокруг замер вместе с ним, ожидая ответа.