Тюльпаны в целлофане

Юнги не сомневался, хотя разум отчаянно твердил, что должен бы. Страх уже давно осел где-то под рёбрами — тяжёлый, вязкий, как раскалённый воздух саудовского полудня, от которого невозможно укрыться даже в тени мраморных галерей. Но времени прислушиваться к нему больше не осталось. Да и желания, если честно, тоже. Выскользнув вслед за братом во мрак длинного коридора, пропитанного запахом дорогого дерева, благовоний и прохладой кондиционеров, он, заставив себя расправить плечи, натянул привычное спокойствие, словно идеально подогнанную маску, за которой можно спрятать всё — страх, злость, отчаяние. Обогнав Хосока, он коротким жестом велев тому не торопиться, уверенно направился к выходу из дома. Паника сейчас была роскошью, недоступной им так же, как дождь посреди беспощадной пустыни. Как бы осторожны они ни были, прислуга всё равно их увидит. Утро давно вступило в свои права: слуги сновали по этажам, где-то звенела посуда, доносились приглушённые голоса, а из кухни тянулся густой аромат свежего кофе с кардамоном. Но именно эта будничность и должна была сыграть им на руку.

Кабинет Намджуна находился в противоположном крыле дома, и это давало им несколько драгоценных минут. Из окон их не видно, а значит — никто не поднимет тревогу раньше времени. Если выйти без суеты, если не сорваться на бег, если просто сесть в машину так, будто всё идёт по плану, охрана не станет задавать лишних вопросов. Он не раз уезжал с Хосоком раньше, и Намджун сам когда-то дал на это разрешение. Охрана знала порядок. Если его дражайший супруг ещё не успел ничего изменить, их пропустят. Семьдесят процентов, что пропустят. А это не так уж и мало для людей, решивших сбежать практически из-под носа собственной семьи. Дедуля бы точно оценил. Спустившись вниз и с каменно-спокойным лицом пройдя мимо прислуги, суетящейся в гостиной под тяжёлыми люстрами, Юнги машинально поправил одежду и первым вышел во двор. Утреннее солнце уже начинало жечь кожу, золотя белый камень внутреннего двора и отражаясь в чёрных боках дорогих машин.

Придержав брату дверь, он тихо прикрыл её за ними и, не позволяя себе смотреть никуда, кроме автомобиля, с удивительно правдоподобным скучающим видом сел в салон. Только когда Хосок устроил притихшего Чимина на заднем сиденье и сам сел за руль, Юнги понял, что всё это время почти не дышал. Звук заведённого мотора ударил по нервам сильнее выстрела стартового пистолета — сердце тут же рванулось куда-то к горлу, и на секунду ему показалось, что он просто потеряет сознание от напряжения. Машина плавно покатилась к воротам. Хосок при этом выглядел до невозможности расслабленным — даже слишком. Широко улыбнувшись, альфа опустил окно и лениво махнул охране рукой.

— Откройте ворота и не закрывайте их, мы ненадолго.

Охранник смерил машину тяжёлым взглядом, но стоило ему заметить Чимина на заднем сиденье, как лицо его окончательно помрачнело. Обернувшись к напарнику, он низким голосом приказал:

— Фарид, набери хозяина. Спроси, даёт ли он разрешение на выезд своим мужьям.

— Да, Фарид, — громко цокнул языком Юнги, закатывая глаза с таким раздражением, будто речь шла о чудовищной бытовой несправедливости. — И не забудь уточнить, что я еду со старшим братом. Намджун будет просто счастлив, что его отвлекают во время разговора со свёкром. Бизнес всегда может подождать.

— Не горячись, Юнги, — добродушно усмехнулся Хосок. — Ребята просто делают свою работу. Купишь ты свой чай.

Переведя взгляд с брата на охранника, Хосок театрально развёл руками в стороны, как бы говоря: «Что ещё можно ожидать от омеги?», достал из кармана брюк телефон и, быстро найдя номер Намджуна, включил громкую связь.

— Да, — практически сразу раздался недовольный голос Намджуна.

— Мудила, у Юнги чай закончился, он нервничает. Скажи своей охране, чтобы выпустили мою машину, иначе быть беде.

— Прислуга сама может съездить за чаем.

— Юнги так не считает, — невозмутимо парировал Хосок. — Не ломайся, как невинный омега. Я-то знаю, что ты куртизанка потасканная. Дай разрешение. У меня через полтора часа важная встреча, нам ещё с отцом в бизнес-центр ехать.

На том конце повисла короткая пауза, тяжёлая и неприятная. Юнги было страшно даже пошевелиться. Сердце билось так громко, что казалось, будто этот звук сейчас услышат все: охрана у ворот, слуги в доме, Намджун по ту сторону звонка. Мысли метались лихорадочно и беспорядочно. Если Намджун догадается, если только услышит лишний шорох, уловит чужое дыхание, почувствует, что Хосок в машине не один — всё закончится, толком и не начавшись. Ворота захлопнутся, охрана перекроет выезд, а их самих молча вернут обратно в дом, в эту золотую клетку, где за мрамором, дорогими тканями и запахом уда давно уже пряталось не спокойствие, а удушающая тирания. И надежда, такая хрупкая и отчаянная, разобьётся о реальность, как тонкое стекло под тяжёлым сапогом.

— Ладно, — наконец процедил Намджун. — Выпустите его.

— Отлично! — слишком бодро протянул Хосок и мгновенно сбросил вызов, не давая охраннику времени уточнить хоть что-нибудь ещё.

На несколько бесконечно долгих секунд воцарилась тишина. А потом ворота медленно поползли в стороны. И этот тяжёлый металлический звук показался Юнги самым прекрасным из всего, что он слышал за последние дни. Настоящим звуком надежды. Звуком воздуха, которого ему так отчаянно не хватало. Они смогли? Нет, радоваться пока рано. Они всего лишь выехали за пределы дома. Не более. Есть большая вероятность того, что стоит машине скрыться за поворотом, как Намджун и отец тут же начнут действовать. Пока рядом нет Хосока, пока некому заслонить его и Чимина собой, самое время «мудрым» и влиятельным альфам преподать урок двум «неразумным» омегам, решившим забыть своё место.

Способов для этого, кстати, существовало достаточно. В священных писаниях всё давно уже описано в деталях. Лишение доступа к счетам, охрана у дверей вместо свободы, запрет покидать дом без сопровождения, давление через семью, принудительное лечение, религиозные наставники, бесконечные разговоры о долге и покорности — всё это здесь считалось не жестокостью, а почти заботой. В обществе, где власть альф веками укреплялась традициями, а честь семьи ценилась выше чужих чувств, омег слишком часто воспринимали не как людей, а как часть порядка, который нельзя нарушать. И если этот порядок давал трещину, его обычно восстанавливали быстро, жёстко и без права на возражения. Как говорится: не убили — будь благодарен.

И ведь раньше Юнги действительно не видел в этом ничего дурного. Свято верил, что так и должно быть. Зачем омеге право голоса, если рядом есть муж — сильный, мудрый, способный принимать решения за двоих? Зачем одному выходить за пределы дома, сталкиваться с чужими взглядами, грубостью и беспокойным внешним миром? Он ведь приличный омега. Хороший. Правильный. Разве не в этом заключается счастье — ждать мужа в прохладных комнатах, встречать его улыбкой, сопровождать на редких прогулках, держась чуть позади, как велят традиции? С детства ему внушали: альфы, изучающие священные писания, ближе к истине. Омега должен слушать альф своей семьи — сначала отца и брата, потом мужа, и тогда жизнь его будет спокойной и правильной. И он в это верил. Слепо, безоговорочно, почти по-детски. Разве могут отец и любимый муж лгать? Всё, что те делают, — ради его блага. Ради защиты. Ради любви.

Лишь с появлением в доме Чимина Юнги начал замечать вещи, на которые раньше упрямо закрывал глаза. Слишком уж удобно некоторые альфы обращались со священными писаниями, вытаскивая из них только то, что укрепляло их власть. О покорности омеги говорили охотно и много, словно это была главная добродетель мира, а вот о милосердии, уважении и ответственности альфы перед своей семьёй вспоминали куда реже и тише. О праве омеги на защиту, достоинство и справедливость упоминали вскользь, будто это что-то второстепенное, зато слова о главенстве альф повторяли с таким усердием, словно кроме них в вере больше ничего не существовало. Для некоторых альф религия давно уже перестала быть путём к Богу и превратилась в удобный инструмент власти — красивый, неприкосновенный и потому особенно страшный. И ужасней этой открытой жестокости была именно эта спокойная, почти непоколебимая уверенность альф в том, что они имеют право распоряжаться чужой судьбой, прикрывая свои решения священными словами.

Намджун захотел второго мужа — привёл его в дом. Священное писание ведь это позволяет. А все нюансы, условия, ответственность, справедливое отношение — это уже, видимо, тот самый мелкий шрифт, который сильные мира сего предпочитают не замечать. Отец решил, что бизнес, репутация и пресловутая «честь» семьи важнее счастья сына — значит, этот самый сын должен понять и принять это. Хосок попытался защитить брата, как и велят вера, совесть и элементарная человечность, и тут же почему-то оказался виноват. Шайтан попутал, не иначе. Удивительно удобная вещь: когда поступок выгоден альфе — это традиции, воля Бога и мудрость; когда омега пытается отстоять себя — это каприз, бунт и грех. И вот как тут не начать ругаться матом? Он, конечно, с нецензурной лексикой знаком весьма поверхностно — воспитание, статус, всё такое, но рядом с Чимином подобные пробелы в образовании весьма быстро восполнятся. Как только омега придёт в себя и вникнет в происходящее, он тут же начнёт выдавать такие речевые обороты, что даже портовые грузчики в Джидде уважительно перекрестятся. Ну, или что там делают грузчики в Джидде, когда слышат нечто по-настоящему впечатляющее?

Краем глаза заметив, как дорога плавно уходит из города и начинает петлять в сторону гор, Юнги впервые за всё утро позволил себе чуть глубже вдохнуть. Каменные хребты впереди поднимались из марева пустыни, будто древние стражи, отсекающие шум, власть и чужие голоса. Горы. Там, в самом их сердце, находился небольшой, но тщательно охраняемый дом его дедушки-омеги — место, о котором знали немногие и куда ещё меньше могли добраться. Там, за высоким забором, находящимся под постоянным напряжением, они с Чимином будут в полной безопасности. По крайней мере, на время. Отец, конечно, довольно быстро поймёт, где они. Сразу после этого начнутся звонки, угрозы, давление через имена, связи и репутации — привычная цепочка власти, натянутая, как поводок. Но, увы и ах, этот дом по завещанию деда принадлежал только ему. Юридически, безоговорочно. А значит, даже если мир за пределами ворот сгорит от гнева, внутрь без его согласия не войдёт никто. Ни отец, ни Намджун, ни чьи-либо громкие решения. Даже полиция здесь бессильна — частная собственность, есть частная собственность. Хосок за этим лично проследит.

Стараясь не позволять мыслям о предстоящей буре захлестнуть его раньше времени, Юнги всё же обернулся и посмотрел на Чимина. Омега в аккуратном хлопковом костюме глубокого синего цвета сидел неподвижно, словно вырезанный из холодного фарфора, и стеклянным, расфокусированным взглядом смотрел в окно, не зацепляясь ни за одну деталь мира за стеклом. Успокоительное, которое он вколол, действовало мягко, но уверенно, притупляя реальность и укрывая сознание плотной, безопасной пеленой — слишком сильное, пожалуй, но сейчас это казалось единственным верным решением. Даже свёкор после подобного превращался в удивительно тихую версию самого себя.

И только одна деталь неожиданно зацепила внимание Юнги: на подоле рубахи Чимина были аккуратно вышиты тюльпаны. Простая работа иглы и нитей вдруг показалась чем-то большим, почти символом, будто сама судьба оставила ему знак, который он раньше не замечал. В Саудовских горах, среди суровых камней и ветров, существовала старая легенда о синем тюльпане, что цветёт лишь раз в год — редкий, почти мифический. Говорили, что тот, кто найдёт его, обретёт счастье, удачу и исполнение самого сокровенного желания. Но лишь при одном условии: цветок нельзя искать из жадности или выгоды — он раскрывается только перед тем, у кого сердце чисто и намерения искренни. И сейчас, глядя на Чимина, он вдруг поймал себя на пугающе тихой мысли: а что, если омега и есть его синий тюльпан? Не миф и не сказка, а реальность, которую он, сам того не понимая, уже держит рядом с собой. Неужели ему могло так повезти?

Когда ночь уже начала медленно перехватывать власть над пустыней, сгущая воздух и стирая очертания горизонта, Юнги наконец увидел знакомый подъезд к дому. Дорогу освещали только фары машины — узкие, резкие полосы света, прорезающие темноту, словно лезвия. Фонари здесь давно не горели: их никто не включал с тех пор, как сердце дедушки остановилось, и вместе с ним будто выдохнулся сам дом. С тех пор особняк существовал в странном состоянии — не живой, но и не покинутый. Прислуга продолжала приходить, убирала комнаты, ухаживала за садом, будто поддерживая в нём иллюзию дыхания, но никто не оставался здесь ночевать. Клининг приезжал раз в месяц, тщательно вычищая каждый угол, возвращая дому почти стерильную, выверенную до блеска тишину. И последний такой день был совсем недавно. Так что внутри их ждала свежесть, прохладный воздух и чистые простыни без запаха прошлого. Мысль об этом странно успокаивала: после всего пережитого хотелось хотя бы физической тишины, сна без следов тревоги.

Открыв ворота с пульта, Хосок плавно въехал во двор, где тьма отступала только там, куда падал свет фар, и, заглушив мотор, повернулся к брату, проговорив:

— Еды здесь нет, но на территории полно фруктовых деревьев, вода тоже есть. Продукты я привезу завтра после обеда. Продержишься?

— Куда денусь, — тряхнул головой Юнги, будто стряхивая с себя остатки прошедших дней. — Я планирую выспаться за всю неделю, так что можешь не спешить.

— Я приеду с заявлением на развод, — на секунду замолчав, прохрипел Хосок, пальцами чуть сильнее сжимая руль. — Мой адвокат всё составит. Тебе останется только прочитать и подписать.

— Спасибо, — устало улыбнулся Юнги. — Что планируешь с отцом делать?

— Сначала поговорю. Попробую достучаться до его здравого смысла, — потёр переносицу Хосок, будто стирая с лица усталость. — Если не получится... придумаю что-то ещё.

— Я боюсь за тебя, — голос Юнги дрогнул, и он с трудом удержал слёзы. — Ты так из-за меня рискуешь.

— Ты мой брат, Юнги. Я тебя люблю, — на мгновение отвёл взгляд Хосок, а потом мягко взял омегу за руку. — Если ты несчастен, то и я тоже. Отец — сложный человек, но, по сути, он мало что может мне сделать. Бизнес давно держится на моих связях. «Saudi Arabian Minerals» вообще к нему почти не относится. Я справлюсь, не волнуйся. Пока ты здесь — мы со всем справимся. Но если ты снова окажешься в доме мудилы... шансов больше не будет.

— Мне нечего там делать, — твёрдо, почти холодно отрезал Юнги. — Я буду здесь, пока ты не скажешь, что можно выходить.

— Ты уверен насчёт Чимина? — понизив голос, спросил Хосок. — Я могу вывезти его в Йемен, а оттуда в Южную Корею.

— Абсолютно. Он нужен мне здесь. Без него я не справлюсь.

— С этим я бы поспорил, но не буду, — криво усмехнулся Хосок. — Ладно. Сначала разберёмся с разводом, потом уже до Чимина доберёмся.

— Кстати про развод и Чимина, — внезапно оживился Юнги. — Пусть твои адвокаты и для него заявление составят. У них с Намджуном брачный контракт. Проблем быть не должно.

— Чимин согласился на брачный контракт? — коротко присвистнул Хосок. — Ну ничего себе.

— Он очень хотел жить, — тихо, без эмоций ответил Юнги.

— О, как, — всё правильно понял Хосок. — Ладно.

Улыбнувшись брату, Юнги вышел из машины и, обогнув её, открыл заднюю дверь. На его удивление, Чимин вышел сам. Спокойно. Даже как-то покорно. Взяв омегу под руку, он, наскоро попрощавшись с братом, повёл того в дом. Особняк встретил их тёмными окнами и тяжёлой, густой тишиной, в которой каждый шаг отдавался глухим эхом. Ночь здесь казалась плотнее, чем в городе, будто сама пустыня просочилась внутрь стен и застыла между комнатами. И всё же сейчас эта тишина была почти спасительной — в ней не было чужих голосов, требований, угроз. Только усталость, в которую можно было наконец провалиться. Ночь обещала быть долгой. Слишком долгой для двух людей, у которых внутри всё ещё дрожали осколки пережитого.

И единственное, о чём сейчас мог думать Юнги, так это о том, чтобы им хотя бы немного удалось поспать, прежде чем реальность снова настигнет их с рассветом.