Тюльпаны в целлофане

Сознание возвращалось медленно и мучительно, словно кто-то вытаскивал его из вязкой чёрной смолы. Первым пришёл запах. Кровь. Даже сквозь свежесть благовоний и тяжёлый аромат дорогого уда Чимин всё равно отчётливо чувствовал её — металлическую, густую, въевшуюся будто не в воздух даже, а прямо в лёгкие. Желудок тут же скрутило болезненным узлом. Он дёрнулся раньше, чем открыл глаза. Собственное тело казалось чужим. Инородным. Слишком тяжёлым, будто его кости налили свинцом. Руки не слушались, пальцы мелко дрожали, словно после лихорадки. В висках глухо стучало, отдаваясь под кожей тяжёлыми ударами барабана, и на фоне этого стука окружающая тишина ощущалась почти пугающей. Абсолютная. Неправильная. После криков, выстрела и рыданий она казалась страшнее любого шума. С трудом разлепив веки, он уставился в потолок пока ещё своей комнаты. Знакомая лепнина расплывалась перед глазами, будто он смотрел на неё сквозь толщу мутной воды. Несколько секунд он просто лежал, тяжело и рвано дыша, не понимая, где находится и почему всё вокруг кажется таким чужим.

А потом память вернулась. Не медленно, не осторожно — резко, вспарывая сознание, как лезвие. Выстрел. Кровь. Чонгук, падающий на пол. Глаза. Фархад. Тёплая кровь, размазанная по его лицу... воздух застрял где-то в горле. Резко сев, Чимин тут же почувствовал, как мир качнулся перед глазами, словно палуба корабля во время шторма. К горлу подкатила тошнота, виски болезненно сдавило, а перед глазами на мгновение потемнело. Судорожно вцепившись пальцами в простыню, он из последних сил попытался удержаться за реальность, которая трещала и расползалась, как тонкое стекло под ударом. Нет, нет, нет. Это неправда! Этого не могло случиться. Это просто дурной сон! Грудь сдавило так сильно, будто рёбра стянули раскалённой проволокой. Каждый вдох давался ему с трудом. Паника накрыла мгновенно — дикая, первобытная, лишающая способности думать. Та самая, от которой хочется содрать с себя кожу, лишь бы перестать чувствовать хоть что-нибудь. Лишь бы перестать думать.

Чонгук мёртв. Эта мысль ударила сильнее всего, безжалостно и окончательно. Не «его ранили», не «он выживет», не «это ошибка». Мёртв. Окончательно. Бесповоротно. Фархад победил, и победа эта оказалась отвратительной в своей безупречной жестокости. Согнувшись пополам, Чимин зажал рот ладонью, но сдержать звук всё равно не смог. Из груди вырвался хриплый, надломленный всхлип — такой болезненный, будто вместе с ним из него выдирали что-то живое, оставляя внутри одну сплошную кровоточащую пустоту. И хуже всего было даже не это. Перед глазами снова и снова вставал последний взгляд Чонгука — не злой, не обвиняющий, а испуганный и растерянный, будто тот до самого конца так и не понял, как всё дошло до подобного. Лучше бы Фархад пустил ту пулю ему в голову. Жить с осознанием того, что из-за тебя убили родного человека — невыносимо. Это чувство медленно разрывало изнутри, как тупой нож, не давая ни вдохнуть нормально, ни подумать.

Чонгук больше никогда ему не улыбнётся, не подхватит на руки Сонхву, не станет с привычным азартом рассказывать про бокс, мотоциклы или очередную глупость, которая почему-то казалась важной только ему одному. Время пойдёт дальше — дни, месяцы, годы, он будет жить, стареть, меняться, а Чонгук навсегда останется в том страшном мгновении, лежащим в луже собственной крови. И от этого хотелось выть в голос, по-звериному, до сорванного горла. Это он виноват. Он и только он. Мысль эта вцепилась в сознание мёртвой хваткой, не оставляя ни малейшего шанса оправдаться перед самим собой. Если бы тогда он не прятался, не пытался выиграть время, не цеплялся так отчаянно за свою жалкую надежду спастись. Если бы сам пошёл к Фархаду, добровольно, сразу — всё могло бы быть иначе. Чонгук мог бы быть сейчас жив. Но он всё бежал. Скрывался. Метался из угла в угол, как загнанный зверь, надеясь, что буря обойдёт его стороной. Прятал голову в песок, наивно убеждая себя, что если не смотреть опасности в лицо, то она исчезнет сама собой. И вот результат. Чонгук мёртв, а он жив.

Нервно хохотнув, Чимин оглядел чистую одежду на себе и едва не разрыдался в голос. Ну, конечно. Его обмыли, переодели, привели в порядок, словно пытаясь стереть с него всё произошедшее, как грязное пятно с дорогой ткани. Вероятнее всего, кровь уже отмыли даже из щелей паркета, ковёр выбросили, окна открыли настежь, впуская в дом запах благовоний и свежего воздуха. Ничего ведь не произошло. Просто очередной вечер в доме семьи Ким. Намджун ведь не станет предъявлять что-либо Фархаду. Не посмеет. Даже полицию не вызовет. Проглотит унижение вместе с кровью на собственном полу и при следующей встрече с Фархадом снова будет вежливо улыбаться, будто и не видел, как тот у него на глазах убил человека. От одной этой мысли внутри поднималось что-то горькое и вязкое, как нефть, на которую обменяли его жизнь. До одури хотелось убраться из этого дома. Из этих стен. Из этого воздуха, пропитанного ложью и страхом. Ему здесь не место. Он здесь чужой!

Кое-как стащив себя с кровати, Чимин, не заботясь ни об обуви, ни о собственном состоянии, побитой собакой доковылял до двери. Колени дрожали, в груди болезненно жгло, но он всё равно вышел в коридор и почти на ощупь поплёлся к комнате Чонгука. Казалось, если он сейчас остановится хоть на секунду, просто рассыплется на части. Лучше бы кремировали его, а не Чонгука. А в том, что Гука сожгут, сомнений не было. Кремация — самый удобный и надёжный способ избавиться от тела, стереть последние следы, превратить человека в горсть пепла, которую ветер унесёт быстрее, чем успеет начаться расследование. Нет тела — нет убийства. Только очередное имя в списке без вести пропавших. Да, вот так легко и просто в мире сильных и богатых исчезают люди: тихо, быстро и без права быть найденными. Очень в стиле Фархада. Преступление без намёка на наказание.

Наконец, добравшись до комнаты, Чимин замер на пороге, не в силах войти внутрь. Как и ожидалось, слуги уже собирали вещи. Обычные картонные коробки, стоящие посреди комнаты, почему-то показались ему хищными аллигаторами с раскрытыми пастями, готовыми проглотить всё, что осталось от чужой жизни. Три коробки. Всего три чёртовы коробки, в которые уместились вещи Чонгука, его привычки, его запах, его смех, вся его жизнь. Разве это справедливо? Разве человек может исчезнуть вот так — быстро, тесно и унизительно, словно его существование можно сложить по углам и заклеить скотчем? Слёзы хлынули сами, горячие, солёные, некрасивые. Повертев головой по сторонам, он только было хотел попросить слуг отнести коробки в его комнату, как из одной из них вдруг раздалась короткая телефонная трель. Что?

На негнущихся ногах подойдя ближе, Чимин дрожащими руками отыскал телефон среди вещей и, кое-как введя пароль, разблокировал экран. Несколько секунд его взгляд просто скользил по буквам, отказываясь складывать их в смысл, а потом внутри всё оборвалось. «Бро, всё готово. Через пять дней едете изучать пингвинов. Вас заберут в Эр-Рияде и самолётом доставят в Антарктиду. Сменишь одну пустыню на другую. Документы готовы. Позже пришлю их. До встречи». Антарктида. У Чонгука получилось. Получилось их спасти. Если бы Фархад не пришёл в этот дом, у Гука был бы шанс выжить. Пять дней. Им не хватило каких-то жалких пяти дней. Всего пяти проклятых дней, чтобы выбраться из этой золотой клетки, из Саудовской Аравии, из-под чужой власти и страха. Осознание этого разорвало его окончательно.

Ноги мгновенно подкосились, и Чимин рухнул прямо на пол, крепко прижимая телефон к груди так, словно это было последнее, что осталось от Чонгука. Истерика накрыла мгновенно — жестокая, рваная, неконтролируемая. Его трясло так сильно, что зубы стучали друг о друга, дыхание срывалось на судорожные всхлипы, а из горла вырывались хриплые, почти звериные звуки. Он плакал навзрыд, захлёбываясь воздухом и слезами, не в силах остановиться. Казалось, вместе с этим криком из него выходило всё — страх, вина, боль, любовь, надежда. Всё, кроме самого главного. Чонгука это уже не вернёт. Где-то на самой периферии сознания он неожиданно отчётливо услышал голос Юнги — дрожащий, будто пробивающийся сквозь плотную стену тумана. Омега снова и снова повторял его имя, почти как молитву или мантру, отчаянно пытаясь удержать его здесь, в реальности. Но тьма накрывала слишком быстро — густая, тяжёлая, осязаемая. Она сомкнулась вокруг него, как бархатный саван, медленно отрезая от мира. Звуки поблекли, голоса растворились, реальность начала рассыпаться на тусклые осколки, а потом всё резко стихло. Он будто сорвался в бездонную пропасть и окончательно отключился.

Сколько именно времени он провёл без сознания, Чимин сказать бы не смог при всём желании. Как долго приходил в себя — тоже. Время после смерти Чонгука вообще перестало ощущаться нормально: оно то заедало зазубренной шестернёй, то срывалось в свободное падение, проглатывая целые часы. Когда он всё-таки открыл глаза, то обнаружил себя всё на том же полу. Голова его мирно покоилась на коленях Юнги, а сам омега осторожно перебирал его волосы дрожащими пальцами, будто боялся, что он снова сорвётся в очередную истерику. Тело казалось тяжёлым и ватным, мысли путались, а во рту стоял мерзкий горьковатый привкус лекарств. Скосив взгляд в сторону, он заметил валяющиеся рядом колпачок и использованный шприц. Успокоительное? Вероятнее всего. Вот явно же Юнги постарался! Кроме омеги до него никому нет дела. Посмотреть воочию на его страдания — да, помочь — категорическое нет.

У двери ожидаемо обнаружился хмурый Намджун, придерживающий под руку любимого папочку, который смотрел на него так, словно тот лично принёс в этот дом, как минимум чуму. Чуть поодаль от парочки «Твикс» стоял Хосок — усталый, мрачный, с покрасневшими глазами. Альфа медленно тёр переносицу, будто голова у него раскалывалась от происходящего. Рядом с тем стоял незнакомый взрослый альфа в строгой одежде и с плохо скрываемым презрением смотрел прямо на него и Юнги. Это врач? Или кто? Ого. Целый консилиум. Какая, однако, честь! И почему интересно все здесь? Больше заняться нечем? Неужели в этом доме не нашлось зрелища эстетичнее его истерики? Возмутиться бы, съязвить, выгнать их всех к чёрту, вот только сил не осталось даже на это.

— А я тебе говорил, что этого припадочного нужно было сразу выкинуть под забор, — недовольно пропыхтел свёкор, даже не пытаясь понизить голос. — Одни проблемы от него.

— Папа, помолчи, — сквозь зубы процедил Намджун, заметно напрягаясь.

— А вот в этом вопросе я, пожалуй, соглашусь с твоим папой, Намджун, — покачал головой «доктор», окидывая Чимина холодным, почти брезгливым взглядом. — Только не под забор, а в хорошую психиатрическую клинику. После такой сцены это даже выглядело бы правдоподобно. У меня есть знакомые психиатры, можно быстро организовать нужный диагноз. Это здорово бы оправдало предстоящий развод. Никто точно не осудит.

— А это идея! — мгновенно оживился свёкор, будто речь шла не о человеческой жизни, а о выгодной покупке. — Намджун, соглашайся!

Моргнув, Чимин далеко не сразу осознал услышанное. Диагноз? Из него серьёзно собираются сделать сумасшедшего? Просто взять и стереть его личность парой подписей и печатей? Прекрасно. Восхитительно. Умопомрачительно. До такого даже Фархад не додумался. Иронично. Перспектива стать удобрением для чайной розы уже и не кажется такой страшной. Всяко лучше, чем стать безвольным овощем. Ещё не поздно позвать Фархаду? Он с Чонгуком вполне себе легко поместятся в один гроб и печь. Худые же.

— Себя в дурку сдайте, — неожиданно рыкнул Юнги, крепче обнимая Чимина за плечи. — Свёкру диагноз шизофрения и без знакомств поставят.

— Юнги! Что ты себе позволяешь? — мгновенно повысил голос «доктор», резко шагнув вперёд. — Немедленно извинись!

— И не подумаю, — вскинул подбородок Юнги, глядя на альфу с такой холодной яростью, что у Чимина внутри болезненно сжалось сердце. — Вы хуже животных.

— Да я тебя сейчас... — поднял руку «доктор», явно собираясь ударить омегу, но договорить не успел.

— Отец, успокойся, — мгновенно вклинился между ними Хосок, закрывая брата собой. — У Намджуна в кабинете стынет отличный кофе. Самое время его выпить. А здесь я разберусь сам, — сказав это альфа тут же перевёл взгляд на свёкра и натянув на лицо привычную вежливую улыбку, продолжил: — Господин Ким, прошу простить моего брата. Он пережил слишком сильное потрясение, эмоции всё ещё берут верх. Я обязательно поговорю с ним. Хамить свёкру — недопустимо.

— Поговори, будь так добр, Хосок, — важно выпятил грудь свёкор, мгновенно смягчившись от вежливого тона. — Пойду лучше лягу. Сердце опять прихватило.

— Благодарю за понимание, господин Ким, — ещё шире улыбнулся Хосок. — Вы очень мудры.

— Да, отец, давайте вернёмся в кабинет, — тихо произнёс Намджун, слегка поклонившись альфе. — Мы ещё не всё обсудили.

— Хорошо, — нехотя согласился «доктор», бросив на Чимина последний тяжёлый взгляд. — Хосок, без глупостей.

— Конечно, отец, — спокойно кивнул Хосок.

Дождавшись, пока все лишние действующие лица покинут комнату, Хосок глубоко вдохнул, словно собираясь с силами после долгого боя, и медленно выдохнув, негромко произнёс:

— Есть пожелания по диагнозу, Чимин?

— Иди в сраку, — не сдержавшись огрызнулся Чимин. Сил на вежливость уже просто не осталось, да и откуда ей взяться в таком аду?

— О, Чимин, извини, конечно, но я как-то не настроен на секс с тобой, — лениво хмыкнул Хосок, едва заметно усмехнувшись краем губ.

— Ты что несёшь, извращенец? — прошепелявил Юнги, резко повернув голову к брату. Взгляд у омеги был такой, будто он готов был испепелить альфу на месте. — Совсем умом тронулся?

— Похоже на то, — безрадостно усмехнулся Хосок, но его улыбка быстро исчезла. — Малыш Ги, у нас смена алгоритма.

— О чём ты? — нахмурился Юнги.

— Если отец что-то решил — его уже не переубедить, — голос Хосока стал глуше, тяжелее. — Как только ты отвернёшься, наш общий «знакомый» тут же поедет в больничку.

— Нет! — резко повысил голос Юнги. — Я не позволю.

— А кто тебя спрашивать будет? — спокойно приподнял бровь Хосок. — Не знаю, что там твой мудила наплёл отцу, но, судя по всему, он уже заручился его поддержкой.

— И что ты предлагаешь? — голос Юнги сорвался, стал хриплым. — Отдать им Чимина? На растерзание? Ни за что. Он мой.

— Значит, придётся бунтовать, — пожал плечами Хосок, а затем наклонившись, легко подхватил Чимина на руки. — Ну что, малыш Ги, готов побегать?

— В каком это смысле? — насторожился Юнги.

— В самом прямом, — взяв курс на дверь, ответил Хосок. — Моя машина у ворот. Выходим, садимся, уезжаем.

— А если не успеем? Там куча охраны.

— Тогда меня ты явно больше никогда не увидишь, Намджун и отец лично этой целью озадачатся, из дома тоже вряд ли когда-то выйдешь, про развод — вообще молчу, ну а Чимин тут же уедет в дурку.

— Ты уверен, что всё получится?

— Нет.

— Тогда пошли.

— Как скажешь, малыш Ги.

Судорожно вцепившись в Хосока, Чимин обомлев от шока, только и мог, что беззвучно открывать и закрывать рот, словно немощная рыба, выброшенная на берег. В голове никак не укладывалось происходящее. Неужели Хосок действительно собрался их «украсть»? Вот так взять и увезти отсюда, выдернуть из дома, где всё держится на власти, деньгах и крови репутации? Тот хоть понимает, что творит? Осознаёт последствия? Подобный поступок ведь не просто побег, а открытый вызов семье, клану, связям, где каждый шаг просчитывается через десятки интересов и договорённостей. Если их поймают, это будет не просто скандал — это будет семейный обвал, медленный и беспощадный, как песчаная буря, стирающая всё до горизонта. Он того не стоит! Юнги не должен пострадать из-за него! Боже! И как ему быть?