Тюльпаны в целлофане

Чем плотнее становилась тьма за окном, тем тяжелее и гуще сгущались мысли в голове Юнги. Они, как саудовская ночь, не были мягкими — не убаюкивали, не укрывали, а ложились на сознание тяжёлым чёрным шёлком, приглушая свет и оставляя лишь холодный блеск тревоги. Ни одного просвета, ни одной щели, в которую можно было бы протолкнуть надежду. Он не жалел о сказанном Намджуну — ни на секунду. Эти слова не сорвались с губ, они были выстраданы, выверены до последней интонации, как сложный механизм часов, где каждая деталь знает своё место и не допускает ошибки. В них не было спонтанности — только решение. И всё же, несмотря на это, страх поднимался изнутри, медленно, неотвратимо, как прилив в тёмной воде. Холодный, липкий, он подбирался к горлу, напоминая: за точными словами всегда следуют последствия.

Его брак с Намджуном давно вышел за пределы чувств. Это был союз, в котором переплелись не только судьбы, но и целые отрасли. С одной стороны — «Kim Family Mining Company»: тяжёлая промышленность, рудники, земля, разрытая до самого нутра, и выстроенные на этом контракты, инфраструктура, влияние. С другой — активы Юнги и его семьи: участие в «Saudi Arabian Maaden Barrick», где медь текла в будущее, питая электромобили и «зелёную» энергетику, и «Saudi Arabian Minerals» — компания, державшая в руках ключи от критических ресурсов нового мира. Это было не просто партнёрство — это была система, замкнутая, как круг. Добытое уходило в переработку, переработанное — в строительство, строительство — в новые контракты, а те снова возвращались к ресурсам. Всё было связано. Всё зависело друг от друга. И главным узлом в этой сложной, почти идеальной конструкции был их брак.

Развод в таком мире — не просто разрыв. Это трещина, которая проходит не по краю, а прямо по центру всей выстроенной системы, раскалывая её изнутри. Контракты, державшиеся на личных гарантиях и негласном доверии, начнут осыпаться, как высохшая глина под пальцами. Партнёры станут осторожнее, холоднее, начнут задавать вопросы, которые раньше считались оскорбительными. Конкуренты оживятся мгновенно — не шумно, не открыто, а тихо, выжидающе, как хищники, уловившие запах крови в горячем воздухе пустыни. Банки пересмотрят кредитные линии, затянут условия, словно проверяя, не ослаб ли хват. Государственные структуры начнут смотреть пристальнее, выискивая малейшие несостыковки, словно трещины в стекле, которые раньше никто не замечал. И самое опасное — цепная реакция.

Один разорванный узел неизбежно потянет за собой десятки других. Замрут проекты, зависнут деньги, перестанут двигаться механизмы, которые ещё вчера работали безупречно. Люди начнут терять позиции, влияние — ускользать сквозь пальцы. А репутация — та самая, что выстраивается годами, шаг за шагом, на грани риска и расчёта, даст трещину. В их суровом мире достаточно одной такой трещины, чтобы всё «здание», казавшееся нерушимым, начало медленно, но неотвратимо рушиться. Последствий не избежать никому. Ни ему, ни Хосоку, ни Намджуну. Ударная волна разойдётся кругами, задевая каждого, кто оказался связан с этим союзом. Отец будет в гневе. И это ещё самое мягкое из возможных определений...

Медленно выдохнув, Юнги почувствовал, как напряжение стягивает грудную клетку, будто невидимые нити тянут её изнутри. В этой партии слишком много переменных, слишком много чужих ожиданий и слишком мало пространства для ошибки. Вся надежда только на Хосока. На холодную голову альфы, на умение просчитывать шаги там, где другие идут вслепую. Только бы у брата был план. Хоть какой-то. Потому что идти дальше без него — всё равно что шагать по раскалённому песку с завязанными глазами, надеясь не сорваться в пропасть. Хосок не первый год настаивал на разводе, возвращаясь к этому разговору с упрямством, достойным лучшего применения. За это время тот точно должен был приготовить пути для отступления, выстроить запасные ходы, наметить безопасные маршруты, просчитать последствия. Иначе... даже думать об этом страшно. Нужно взять себя в руки. Раз заварил кашу, нужно её расхлёбывать.

Понимая, что медлить бессмысленно, Юнги вышел в коридор и, подозвав слугу, коротко велел начинать собирать вещи. Его, Чимина и... Чонгука. Слова прозвучали ровно, почти безжизненно, но внутри всё болезненно сжалось, как будто сам дом уже начал отторгать его, как чужеродное тело. Оставаться в этом доме, значит попросту тратить нервы понапрасну. Намджун добровольно развод ему не даст. Ни сегодня, ни завтра. Ни под каким давлением, даже если свёкор будет требовать этого до хрипоты. Как только взойдёт солнце, альфа придёт. И им придётся поговорить. Наедине. Без Хосока за спиной, без возможности спрятаться за чужими словами или решениями. И этот разговор не будет о чувствах. Он слишком ясно видел всё наперёд, как пустынную дорогу, уходящую в марево. Намджун будет давить — спокойно, уверенно, с той холодной убеждённостью, которая всегда звучит как истина. Напомнит, что альфа. Тот, кто знает лучше. Тот, кто решает. А он — всего лишь омега. Глупый, упрямый, нуждающийся в направлении. Какие у него могут быть причины для недовольства? Его место — дом, тишина, дети, послушание.

Да, возможно, Намджун даже скажет о любви. Пообещает совместное будущее, спокойное, выверенное, «правильное». Но где-то между строк, почти незаметно, почти ненавязчиво, всё равно вплетёт туда имя Ким Сокджина, как неизбежное дополнение, как очередной «необходимый шаг». Раньше Юнги, возможно, поверил бы. Позволил бы этим словам укрыть себя, как мягким покрывалом, закрыл бы глаза на острые углы. Раньше, но не сейчас. Сейчас он слишком ясно видел, как легко Намджун вычеркнул из своей жизни Чимина. Без колебаний. Без паузы. Хотя ещё совсем недавно клялся тому в чувствах, в значимости, в исключительности. Где гарантии того, что однажды на месте омеги не окажется он сам, стоит только его дражайшему супругу узнать, насколько... близкими были его отношения с Чимином? аль-Хамдани открыто, почти демонстративно проявлял к нему интерес — нагло, без стеснения, прямо на глазах в всех. И что сделал Намджун? Верно, н-и-ч-е-г-о. Ни слова, ни жеста, ни попытки обозначить границы. И в этом вся суть. Весь альфа. Защитник! Ага, как же. Голодный шакал лучший защитник, чем Намджун!

Рвано выдохнув, Юнги медленно прикрыл глаза, мысленно призывая себя собраться. Иногда разрушение начинается не с громкого удара, а с тихого, почти незаметного отмирания. Их брак давно перестал быть живым, просто продолжал существовать по инерции, как больная плоть, в которой уже не осталось ни тепла, ни чувствительности. Снаружи — всё ещё цело. Внутри — гниль, медленно расползающаяся, отравляющая всё вокруг. Если на теле расцвела гангрена, её нужно ампутировать. Быстро и без сомнений. Гангрену не уговаривают. Её не утешают словами о прошлом. Её не пытаются сохранить из жалости. Её отсекают. Пока она не отравила всё тело. Намджун — гангрена. А он хочет жить.

Окончательно убедившись в том, что он всё делает правильно — не на эмоциях, не сгоряча, а осознанно и до конца, Юнги уже хотел было окликнуть слугу и попросить сварить кофе, как дверь неожиданно распахнулась. Резко, без намёка на стук. На пороге, вместе с первыми, ещё бледными лучами рассветного солнца, появились отец и Хосок. Два силуэта на границе ночи и дня — одинаково хмурые, одинаково напряжённые, будто сама тишина за их спинами сжалась в тугой узел. Вот просто картина маслом. Да уж, похоже, этой ночью не спал не только он. Сейчас что-то будет. Как пить дать будет. Отец знает о его намеренье развестись. В этом нет ни малейших сомнений. И, судя по каменному лицу Хосока, узнал тот об этом явно от Намджуна. Это плохо. Очень плохо! Он не умеет перечить отцу...

— Ты что устроил, Юнги? — голос отца сорвался на рык, тяжёлый, как камнепад в горах. Дверь с грохотом ударилась о стену, будто не выдержала его ярости. — Развестись удумал? Хочешь опозорить весь наш род? Ты хоть понимаешь, как на нас после этого смотреть будут? Что говорить станут? Да тебя по кускам разберут и каждый будет уверен, что ты не справился, что не удержал дом, не сохранил очаг. Позор! Один сплошной позор!

— При нашем прошлом разговоре ты сказал, что заберёшь меня домой, если Намджун или свёкор снова перейдут черту, — тихо, почти устало произнёс Юнги, опустив взгляд. — Почему сейчас ты кричишь на меня?

— А тебя кто-то обидел? — процедил отец, сжимая челюсти так, что на скулах заиграли желваки. — Тогда тебя оклеветали. Это одно. Свёкор повёл себя грубо — да, не спорю. Намджун позвонил, извинился, всё уладил. А сейчас что? Сейчас твой муж нуждается в поддержке, а ты сам же вонзаешь нож ему в спину!

— Намджуну нужна поддержка? А мне — нет? — коротко усмехнулся Юнги. — Он без моего согласия привёл в дом второго мужа. Делил с ним постель, не скрываясь. А теперь, наигравшись, решил избавиться от него и взять Сокджина. Это, по-твоему, нормально?

— Тот омега оказался тем ещё шайтаном, — отмахнулся отец, словно стряхивая пыль. — Развод с ним — единственно верное решение. А Ким Сокджин — это другое. Ты должен быть мудрее.

— В чём именно «другое»? — поднял глаза Юнги. В них уже не было прежней мягкости — только холод, как у воды перед бурей.

— Сокджин — вдовец, из достойной семьи, способен дать наследника, — размеренно, как будто читая священный текст, произнёс отец. — Он тот, кого дозволено брать во вторые мужья. Ты — первый. Вся власть в твоих руках. Чего тебе не хватает?

— Власть? — горько усмехнулся Юнги. — Она в моих руках ровно до тех пор, пока Сокджин не родит. И ты это прекрасно знаешь.

— А кто в этом виноват? — скрестил руки на груди отец, становясь ещё выше, ещё холоднее. — Что с тобой происходит, Юнги? Я так тебя воспитывал? Перечишь мужу, хамишь старшим, связался с грязной шлюхой... да ещё и отдал за него наше шельфовое месторождение! Ты не понимаешь, что тобой просто воспользовались? Этот омега хотел занять твоё место. Это видно всем, кроме тебя!

— Моё... — голос Юнги дрогнул, будто струна, натянутая до предела.

— Что твоё? — нахмурился отец. — Место? Да!

— Моё месторождение, — выдохнул Юнги, с трудом сдерживая дрожь. — Оно принадлежало мне. Это подарок дедушки.

— И что это меняет?

— Всё! — резко вскинулся Юнги. — Я распоряжался своими ресурсами. Своими! И да — Чимин для меня важнее этого куска холодного дна!

— Этот Чимин использует тебя!

— Чимин — единственный в этом доме, кому есть до меня дело! — голос Юнги сорвался, но не сломался. — Единственный, кто спрашивает, чего хочу я. Для него я не пустая оболочка, не бракованный инкубатор, а человек!

— Глупый... до боли глупый, — сжал кулаки отец. — Но ничего. И на тебя найдётся управа. Как только Намджун выгонит этого омегу, ты быстро придёшь в себя.

— Я не передумаю, — тихо, но твёрдо сказал Юнги. — Развода не избежать.

— Никакого развода не будет, — отрезал отец, и в его голосе звенела сталь. — Твои обиды — ничто по сравнению с тем, что мы можем потерять.

— Деньги снова важнее меня? — измученно улыбнулся Юнги, эта улыбка была пустой, как выжженная земля.

— Ты сам выбрал мужа. Теперь живи с этим.

— Не хочу.

— Юнги... — в голосе отца появилась угроза, густая, как сгущающийся перед бурей воздух.

— Раз не хочешь — значит, не будешь, — спокойно вмешался Хосок, до этого молчавший, как тень у стены. Его голос прозвучал неожиданно ровно. — Да, мы потеряем часть денег. Но это не катастрофа. «Saudi Arabian Maaden Barrick» и «Saudi Arabian Minerals» зависят от Намджуна куда меньше, чем он от них.

— Хосок, не лезь! — рыкнул отец.

— Буду, — коротко ответил Хосок, лишь чудом не топнув ногой. — Я на стороне Юнги. И всегда буду. Не волнуйся, отец, последствия для бизнеса я возьму на себя.

— Это ты его подговорил? — пуще прежнего помрачнел альфа. — Мне стоило догадаться.

— Нет, — покачал головой Хосок. — Но я рад, что он наконец сделал выбор. Намджун его не достоин.

— Думаешь, кому-то нужен бесплодный омега? — ядовито бросил отец.

— Юнги нужен мне, — даже не моргнул Хосок. — И этого достаточно.

В комнате повисла тишина — тяжёлая, вязкая, как воздух перед песчаной бурей, когда даже дыхание даётся с усилием, а небо темнеет не от ночи, а от надвигающейся беды. И в этой тишине что-то внутри Юнги надломилось — не с треском, не с грохотом, а тихо, почти незаметно, словно тонкая нить, державшая на себе целый мир, вдруг оборвалась. И стало ясно: назад уже не собрать. Бесплодный омега. Слова отца хлестнули, как раскалённая плеть, оставляя после себя не след — ожог. До этого момента ни он, ни папа ни разу не позволяли себе говорить об этом вслух. Молчали. Поддерживали. Оберегали — или, по крайней мере, делали вид. Он и верил. Верил так же искренне, как верят дети — без оглядки, без сомнений. Как оказалось — зря. Боль разлилась внутри медленно, густо, как расплавленное золото: обжигая, но не давая ни вскрикнуть, ни отвернуться. Обидно. Горько. Почти смешно в своей предсказуемости.

Деньги, власть, чужие ожидания — снова оказались важнее его самого. Снова перевесили, как тяжёлые чаши весов, где его чувства никогда не имели достаточного веса. Плакать нельзя. Слёзы сейчас — это роскошь, которую он не может себе позволить. Слабость, за которую его же и накажут. Он стиснул зубы, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел — не боли даже, а решимости. Холодной, ясной, как сталь клинка. Это было ожидаемо. Пусть отец говорит всё, что хочет. Пусть давит, угрожает, играет на страхах, как на струнах. Это уже ничего не изменит. Решение уже принято. Он уйдёт. Уйдёт из этого дома, где любовь давно превратилась в сделку, а забота — в инструмент давления. Уйдёт вместе с Чимином — единственным, кто видел в нём человека, а не функцию, не родословную, не пустую оболочку для чужих ожиданий. И никакие слова Намджуна, никакие угрозы, никакие попытки удержать — не смогут остановить его. Ни в этот раз!

— У тебя скоро будет своя семья, Хосок, — громко и жёстко произнёс отец, будто вбивая каждое слово в пол, как колышек. — Нести ответственность за Юнги должен его муж, а не ты.

— Муж объелся груш, — криво усмехнулся Хосок, не сдержав язвительности.

— У меня аллергия на груши, — спокойно, почти лениво отозвался Намджун, открывая и появляясь в дверях, словно тень, от которой никуда не спрятаться. — Хосок, тебя слышно в другом конце коридора. Даже сквозь закрытые двери, —

Он перевёл взгляд на старшего альфу и тут же смягчил тон: — Отец, мне только что сказали, что вы приехали. Хотите чай? Кофе?

— Кофе, — коротко бросил альфа, мгновенно теряя интерес к перепалке, словно переключился с семейной сцены на деловой разговор. — Нам нужно поговорить.

— Разумеется, — кивнул Намджун, полностью собранный, холодный, как утренний воздух в пустыне перед рассветом. — Пойдёмте.

— Юнги слишком упрям, — бросил отец через плечо, выходя из комнаты.

— Мы ещё не говорили с ним как следует, — спокойно ответил Намджун, следуя за ним. — Но, уверяю вас, я выслушаю все его пожелания.

Дверь закрылась, и вместе с этим звуком в комнате будто что-то окончательно оборвалось. Юнги не сразу понял, что остался стоять. Пол под ногами вдруг стал зыбким, как песок под напором ветра. Он медленно опустился вниз, словно нити, на которых держалось его тело, разом перерезали. Колени ударились о ковёр глухо, без боли — её просто не осталось, всё вытеснила пустота. Всё шло не так. Совсем не так. Отец на стороне Намджуна — это очевидно. И это ломало всё. Потому что в этом мире альфы слышали только альф. Их слова были законом, их решения — истиной. Голос омеги... он тонул, как капля воды в раскалённом песке, исчезая, не оставляя следа. Что теперь? Как выбраться из этого?

— Ты начал собирать вещи? — тихо спросил Хосок, опускаясь перед ним на корточки.

— Да... — моргнул Юнги, будто возвращаясь в тело.

— Хорошо, — кивнул Хосок. — Я приеду завтра утром. Заберу тебя и Чимина. До этого — сиди тихо. Не спорь. Не привлекай внимания.

— Отец будет в ярости, — голос Юнги дрогнул.

— Плевать, — коротко бросил Хосок, скривившись. — Я давно перестал жить ради его одобрения.

— Бизнес... — хрипло спросил Юнги. — Ты правда сможешь всё удержать?

— Смогу, не впервые, — уверенно улыбнулся Хосок. — Не переживай об этом. Я с тобой.

— Хорошо, — выдохнул Юнги, слова брата легли на сердце тяжело, но тепло, как ладонь на рану.

— Будь готов к восьми.

— Буду.

— И, малыш Ги... — тихо выдохнул Хосок. — Развод — это война. Лёгкой она не будет.

— Я знаю. Это моё окончательное решение.

— Понял, принял, исполняю.

Проводив Хосока усталым взглядом, Юнги лёг спиной на ковёр, напрасно пытаясь вновь взять себя в руки. Потолок над ним плыл. Завтра. Завтра Хосок приедет. Завтра всё изменится. Осознание этого должно было бы приносить облегчение, но вместо этого в груди росло другое чувство — тяжёлое, вязкое, как нефть под песками. Страх. Не за себя. За брата. За всё, что Хосок мог потерять, встав на его сторону. Гнев отца — не пустые слова. Это не крик, не угроза — это приговор, который приводят в исполнение без лишнего шума. Они рискуют. Пресвятые небеса, как же они рискуют...