Тюльпаны в целлофане

«Я ухожу от тебя, Намджун».

До этого самого момента Намджун и представить себе не мог, что всего пять слов, сказанных Юнги ровным, почти спокойным голосом, способны произвести эффект в разы мощнее ядерного взрыва. И вот, казалось бы, он в самом эпицентре — в той точке, мимо которой не проходит ни одна беда, где всё должно завершиться мгновенно: вспышка, ударная волна, затем оглушительная тишина и долгожданный покой. Но, где там! Реальность оказалась куда жестче. Его не разорвало сразу. Его медленно жгло изнутри, слой за слоем, оставляя сознание целым лишь затем, чтобы он в полной мере прочувствовал разрушение. Тотальное и не обратимое. Не сводя с хмурого омеги тяжёлого, усталого взгляда, он всё упрямо пытался понять — это какая-то дурная шутка или Юнги попросту не в себе? Второе, кстати, куда вероятнее. Развод. Серьёзно? С какой стати? И почему именно сейчас? Почему в тот самый вечер, когда дом ещё пропитан запахом крови, когда стены всё ещё помнят звук выстрела, а пол — тяжесть упавшего тела? Из гадости? Назло? Ради бунта, который наконец дорос до слов? Русалочка, преданная принцем, наконец, обрела голос! Удачный момент, ничего не скажешь. Юнги всегда умел удивлять в самый неподходящий момент.

Меньше получаса назад у них на глазах убили человека. Не в переносном смысле, не где-то далеко, не в газетной хронике, не в кровавой войне в самом сердце Европы — здесь, в собственной гостиной. Кровь всё ещё темнела на паркете и впитывалась в ворс ковра, словно дом жадно пил чужую смерть. Воздух до сих пор был тяжёлым, металлическим, вязким. Сначала бы переварить это. Стиснув зубы, пережить унижение, нанесённое аль-Хамдани, который вошёл в его дом как хозяин, а вышел, оставив после себя страх и следы преступления. Сначала бы понять, как замять случившееся, как удержать лицо перед семьёй, перед партнёрами, перед самим собой. Но нет. Вместо этого он должен ещё и выслушивать истерики Юнги! И папы с головой хватало! Две истерички в одной семье — это уже слишком! Он этого попросту морально не вывезет. Ещё и Хосок... гнида такая. Вот просто реинкарнация Абдуллаха ибн Убайя!

Скосил взгляд на шурина, Намджун тут же почувствовал, как злость снова поднимается в груди горячей волной. Услышав о разводе, Хосок даже для вида не удивился. Ни приподнятой брови, ни лишнего вопроса. Н-и-ч-е-г-о. Слишком спокойный. Слишком собранный. Явно же знал. Более того — наверняка сам и подтолкнул к этому «решению» глупого братца-омегу, нашептал, разжёг, вложил в руки спичку и любезно подвёл к сухому сену их семейной жизни, прекрасно осознавая, что всё мигом вспыхнет и потушить разбушевавшийся пожар, уже будет невозможно. Осознавал и всё равно сделал. И вот как тут сохранить самообладание? Как окончательно не озвереть? Проблем у него сейчас больше, чем песчинок в пустыне, а времени на их решение — меньше, чем тени под полуденным солнцем Эр-Рияда. Один неверный шаг, и всё, что он строил годами, посыплется, как пересохшая глина под ударом ноги. Допустить этого никак нельзя. Нужно всё хорошенько обдумать и сделать первые выводы.

Медленно сжав челюсти так, что аж заныли скулы, Намджун рвано выдохнул, тщетно пытаясь собрать мысли в одно целое. Хотелось кричать. Хотелось схватить Юнги за плечи и вытрясти из омеги этот нелепый, невозможный абсурд. Хотелось выгнать Хосока, причём пинком под зад. Хотелось заставить папу замолчать, стереть кровь с пола и вернуть день назад — туда, где всё ещё поддавалось управлению, туда, где Чимин всё ещё «любил» его. Но, увы, подобная власть была ему не дана. И именно поэтому, он максимально спокойно произнёс:

— Я сделаю вид, что не услышал этого, Юнги. Хорошенько подумай о своём поведении.

— Не услышал? — медленно приподнял бровь Юнги. — Тогда повторю ещё раз. Я ухожу от тебя.

— Уйти от меня ты можешь разве что в свою комнату, — наконец совладав с собой, проговорил Намджун. Голос его стал ровным, но под этой ровностью глухо рокотала ярость. — Всё обсудим завтра.

— Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? — осторожно уложив голову Чимина на ковёр, произнёс Хосок, поднимаясь на ноги. — Если Юнги хочет развод, он его получит. Этим вопросом я займусь лично.

— Пока Юнги мой муж, ты можешь заняться разве что тем, чтобы смывать за собой дерьмо в туалете, — повысил голос Намджун, воздух в комнате натянулся, как струна. — На сегодня спектакль окончен. Финита ля комедия. Двери моего дома закрыты. До свидания, Хосок.

— Я тебе сейчас вмажу, — прорычал Хосок, тяжело дыша, будто зверь перед прыжком.

— Попробуй, — лицо Намджуна потемнело ещё сильнее. — Ты знаешь, где двери.

— Да пусть забирает своего братца, нам же легче будет, — протянул папа, поспешно обходя сына и становясь перед ним, словно пытаясь перехватить власть. — Одним дармоедом меньше.

— Папа, я спрашивал твоё мнение? — сквозь зубы процедил Намджун.

— Что? — удивлённо моргнул пожилой омега, словно не сразу поверил услышанному.

— Иди к себе. Скоро приедет доктор и осмотрит тебя, — тоном, не терпящим возражений, отрезал Намджун. — Сейчас же.

— Но... — жалобно выдохнул папа.

— Никаких «но», — отрезал Намджун и тут же перевёл взгляд на мужа. — Юнги, распорядись, чтобы слуги отнесли Чимина в комнату и привели его в порядок. После этого иди в свою спальню. Говорить мы с тобой будем завтра. Наедине. И да, напомни брату, где выход.

— Намджун! — снова сорвался на визг папа. — Какой Чимин? Какая ещё комната? Ты о чём вообще?

— Ты предлагаешь выбросить бессознательного омегу на улицу? — устало потерев переносицу, поинтересовался Намджун. — По-твоему, я животное?

— Этот омега тебе больше никто, — язвительно напомнил папа.

— По документам и по закону Чимин всё ещё мой муж, — стараясь держать себя в руках ответил Намджун. — И до тех пор, пока его физическое и моральное состояние не придёт в норму, он останется здесь. Разговор окончен.

Хмуро оглядев всех присутствующих, Намджун, не дожидаясь новой волны пререканий, резко развернулся и направился в свой кабинет. Желание остаться одному было острым, почти физическим, как жажда после долгого перехода по пустыне. Хотелось виски. Хотелось тишины. Хотелось хотя бы на несколько минут выбраться из этого дома, где стены пропитались криками, кровью и унижением. Краем уха уловив тихое, усталое: «Езжай домой, Хо. Всё завтра», — сказанное Юнги едва слышно, он, нырнув в сумрак коридора, наконец выдохнул. Предстоящая ночь обещала быть долгой, тяжёлой и беспокойной. Всё, что произошло за последние дни, теперь лежало перед ним грудами обломков, и из этих обломков предстояло собрать хоть какое-то подобие порядка: разложить по степени важности, определить угрозы, найти решения. С какой стороны не посмотри, а задача эта со звёздочкой. Даже с несколькими звёздочками.

Войдя в свой бастион и заперев дверь на ключ, Намджун подошёл к мини-бару, достал бутылку виски, стакан и, словно мешок с камнями вместо костей, рухнул на диван. Как вообще всё дошло до этого? Где он просчитался? Ещё и так по-крупному. Налив почти полный стакан, он залпом осушил его, будто надеясь утопить горечь в янтарной жидкости, и наполнив заново, отложил бутылку в сторону. Он в полной жопе. И да, он готов это признать. Только вот, что с этим делать пока не ясно от слова «совсем». Вероятно, после сегодняшней «встречи» аль-Хамдани перестанет вмешиваться в его дела. Ибо смысла больше нет. За нанесённое тому оскорбление Чимином Юнги заплатил более чем щедро. Но легче от этого не становилось. Хотя по идее, должно бы.

Шельфовое месторождение в Персидском заливе. Намджун прекрасно знал об этом активе мужа и даже возлагал на него немаленькие надежды. Но когда он одним солнечным утром попросил к нему доступ, рассчитывая укрепить собственный бизнес, Юнги твёрдо сказал «нет». Отказал. Ему! Своему собственному мужу! А ради Чимина, ради постороннего омеги, отдал без колебаний. Передал актив стоимостью в несколько триллионов долларов, словно снял кольцо с пальца, являющиеся дешёвой бижутерией. Был ли такой щедрый жест оправдан? Сложный вопрос. Да, человеческая жизнь дороже денег, с этим всё ясно. Но всё же... не всякий поступок можно измерить одной моралью. Как только Чимин придёт в себя, тут же покинет этот дом. Возможно, уедет в Корею и начнёт жить заново, вдали от них всех. И тогда та инвестиция, которую сделал Юнги в омегу, прогорит, как бумага в огне. Скорее всего, заключая сделку с аль-Хамдани, Юнги ставил выше денег будущего наследника, которого мог бы родить Чимин. Это была инвестиция не в омегу, а в будущее семьи. В наследие. В продолжение рода. Но после сегодняшнего всё рассыпалось, как дворец из песка под ветром.

Чимин использовал его, играл с чувствами, и даже не пытался больше этого скрыть. Да, конечно, хотелось бы верить, что слова о том, будто омега никогда не любил Намджуна, были сказаны сгоряча. Что того задел разговор о третьем браке, и омега ударил туда, где больнее всего. Ким Сокджин, сам того не желая, слишком быстро стал камнем преткновения — не только для Юнги, но и для Чимина. Омежья солидарность? Вполне возможно. Но каковы были реальные шансы того, что всё это было лишь вспышкой эмоций? Да и хотел ли он сам сохранить этот брак после всего случившегося? Вот вообще не факт. Именно из-за Чимина аль-Хамдани пришёл в его дом. Именно из-за Чимина пострадал бизнес, были потеряны миллионы долларов. Именно из-за Чимина его дом был осквернён кровью. На его глазах убили человека. На глазах Юнги. На глазах папы...

Мог ли он это простить? Никогда. В его доме было совершенно убийство, причём при свидетелях, и он даже заявить об этом не мог. аль-Хамдани не из тех, кого трогает полиция. Реальность такова, что к ответственности притянули бы именно его! И тогда пострадало бы всё: репутация, связи, имя. Как бы это ни бесило, как бы не возмущало, а ему всё же придётся проглотить произошедшее и молчать. Самое разумное решение часто выглядит самым унизительным. аль-Хамдани останется безнаказанным. И за убийство. И за то, как открыто проявлял интерес к Юнги прямо у него на глазах. Это жгло изнутри. Такое оскорбление ему вовек не забыть. Но нужно быть мудрее. аль-Хамдани — уже прошлое. Настало время думать о будущем. О Юнги. И, конечно же, о Ким Сокджине.

Сколько бы Намджун ни отрицал очевидное, третьему браку, вероятнее всего, быть. Союз с семьёй Сокджина сделал бы его положение почти неуязвимым: даже аль-Хамдани пришлось бы держать зубы при себе. Чем больше он размышлял на эту тему, тем яснее понимал — этот брак не каприз и не желание папы. Это необходимость. Сокджин благородного происхождения, здоров, воспитан. Велика вероятность того, что беременность наступит уже в первые месяцы брака. И это решало многое. Родственники, наконец, перестали бы кружить над наследством, как стервятники над добычей. Папа успокоился бы. Дом получил бы долгожданного наследника. Но оставался Юнги, который никогда не даст своё согласия на этот союз. Можно, конечно, поступить как с Чимином — просто поставить перед фактом. Но как после этого удержать всё в своих руках и не довести дело до реального развода? Юнги и Сокджин терпеть друг друга не могут, и это известно слишком многим.

Если бы тогда, на охоте, он не встретил Юнги, скорее всего женился бы именно на Сокджине. Они познакомились раньше, их семьи не раз обсуждали возможность брака, всё складывалось логично, правильно, удобно. Такой союз одобрили бы все. Но стоило Юнги однажды смущённо улыбнуться ему — чуть опустив взгляд, будто сам испугался собственной смелости, как весь выстроенный порядок тут же рассыпался, словно карточный домик от одного неосторожного прикосновения. Юнги был не тем человеком, которого Намджун мог позволить себе потерять. Его чувства к этому омеге уходили слишком глубоко, цеплялись за самое сердце, проросли там корнями. Да, Чимин когда-то вскружил ему голову, разжёг кровь, заставил забываться в страсти. С Чимином всё было ярко, жадно, почти болезненно. Но с Юнги — иначе. Тише, но сильнее. Бережнее, но куда прочнее.

Юнги был домом, к которому возвращаются после любой бури. Воздухом, которого не замечаешь, пока не начнёшь задыхаться. Тем, что кажется привычным, пока не встанет угроза потерять навсегда. Он не сможет без Юнги. Что бы ни говорил папа, как бы ни давил, Юнги он не отпустит. Не даст развода. Не позволит уйти. Омега никуда от него не денется. Даже если ради этого придётся запереть того дома, отрезать от всех дорог и оградить от остального мира, словно драгоценность, которую прячут в сейф не из жадности, а из страха потерять. Пусть Юнги злится, ненавидит, кричит — со временем всё равно поймёт, что иначе было нельзя. Он убедит его в этом. Заставит принять эту реальность. И однажды Юнги вновь посмотрит на него так, как прежде. Это не сложно, но нужно время. Спешка тут лишняя.

Сделав глоток виски и устало прикрыв глаза, Намджун откинул голову на спинку дивана. Тёплый огонь алкоголя медленно растекался по горлу и груди, немного приглушая шум мыслей. Впервые за этот безумный день напряжение чуть ослабло, позволяя рассуждать холоднее. Нужно было изначально начинать не с эмоций, а с порядка. С плана. Какой вопрос сейчас стоит острее всего? Чимин. Да, именно с Чимина логичнее всего будет начать. Чимин дорог Юнги — это очевидно даже слепому. Если всё провести чисто, без скандалов, без унижений, без взаимных обвинений, если оформить развод спокойно и достойно, Юнги это заметит. Оценит. Увидит, что он способен поступать разумно и благородно даже после предательства. А значит, лёд и между ними можно будет растопить.

Дальше — проще: окружить Юнги вниманием, заботой и теплом. Не словами — поступками. Вернуть утраченное доверие по крупицам, как собирают рассыпанные драгоценности. Напомнить, кто был рядом с омегой все эти годы. Кто его дом. Кто его семья. А после — мягко, без давления, подвести к мысли о браке с Сокджином. Не как о прихоти, а как о необходимости. Как о решении, которое принесёт стабильность, наследника, спокойствие всем. Если действовать правильно, не торопя, а направляя, через три-четыре месяца Сокджин станет вторым мужем, и Юнги это примет. Стерпит ради него. Ради их будущего.

Ну, а пока хорошо бы поговорить с папой. В ближайшее время обижать Юнги он не позволит — ни словом, ни тоном, ни даже взглядом. В доме должно снова появиться то, что в последнее время здесь выветрилось, как дым после пожара: порядок, тишина и хотя бы видимость уважения.

Довольно улыбнувшись собственным мыслям, Намджун кивнул сам себе, допил виски и аккуратно поставил стакан на стол. Поднявшись, он на удивление перестав чувствовать усталость, вышел из кабинета и, не торопясь, прошёл по коридору, в котором ещё недавно всё рушилось на глазах. Шаги звучали глухо, как удары по камню. Остановившись у двери папы, он на мгновение задержал взгляд, а затем спокойно постучал.

— Да, — раздалось слишком бодро и слишком громко для человека, который ещё недавно хватался за сердце и театрально шептал об инфаркте, словно примерял на себя роль мученика.

— Доктор тебя осмотрел? — с порога спросил Намджун, открывая дверь и входя в комнату. — Что сказал?

— Кардиограмма очень плохая, — проблеял папа, тут же вспоминая о собственном недомогании с удивительной избирательностью. — Он хотел положить меня в больницу, но я отказался.

— Дома всяко лучше, — автоматически кивнул Намджун, даже не задерживаясь на этом драматическом штрихе.

— Эта дрянь Юнги утащил доктора к своему дружку, — ядовито выплюнул папа, будто каждое слово было пропитано желчью. — Это возмутительно, Намджун. Он явно хочет моей смерти.

— Папа, ты же хочешь, чтобы Сокджин стал частью нашей семьи? — устало провёл взглядом по комнате Намджун, как по полю боя после затяжной осады.

— Разумеется, — тут же оживился омега, словно разговор внезапно стал приятным. — Сокджин-и лучшая партия для тебя.

— Тогда слушай внимательно, — голос Намджуна стал твёрже. — Я склонен согласиться на брак. Но! Сокджин будет вторым мужем. Я не намерен разводиться с Юнги.

— Сдалась тебе эта дрянь! — лицо омеги мгновенно перекосилось, а привычная пластинка заскрипела с новой силой. — Сокджин-и...

— Рот закрой и слушай, — прорычал Намджун, мигом забывая о всякой вежливости. — Юнги — мой. Был, есть и будет. С этого момента ты обращаешься к нему исключительно вежливо. Без хамства, без упрёков, без твоих чайных приказов. Остальное я решу сам. Пару месяцев и ты получишь своего Сокджина. Всё ясно?

— А с Чимином твоим что? — недовольно спросил омега.

— Очнётся и уйдёт отсюда. На все четыре стороны.

— Юнги — ненужный балласт, — не удержался омега, как будто проверяя границы ещё раз. — Он нам не нужен!

— Юнги — омега, которого я люблю, — коротко и жёстко отрезал Намджун. — Я никому его не отдам.

— И угораздило же тебя... — скривился папа, словно сама мысль была оскорблением вкуса.

— Ты всё понял? — взгляд Намджуна стал холодным. — Ещё раз увижу, что ты скалишься на Юнги — отправлю тебя на другой конец страны.

— Да понял я! — вспыхнул омега. — Ради Сокджин-и я потерплю его присутствие.

— Вот и отлично. Отдыхай.

Выдавив из себя короткую, почти механическую улыбку, Намджун не стал продолжать разговор, смысла не было. Развернувшись, он вышел из комнаты, закрыв за собой дверь с тихим, но окончательным щелчком, и быстрым шагом направился к себе. Полдела сделано. Хрупкое равновесие удержано, границы обозначены, нужные слова сказаны. Остальное пока можно отложить, спрятать в завтрашний день, как прячут острые лезвия в ящик стола. А сейчас хорошо бы немного поспать. Просто несколько часов сна, чтобы мысли перестали рваться в разные стороны, как нити, перетянутые слишком сильно. Всё остальное завтра.