Тюльпаны в целлофане

Ещё ни разу в жизни Юнги не испытывал такого ужаса. Даже в самые тёмные дни, когда ему казалось, будто земля уходит из-под ног, страх не был настолько всепоглощающим и осязаемым. Этот же накрыл его сразу целиком, как чёрная волна, ледяная и тяжёлая, сметающая всё человеческое на своём пути. Если бы не Хосок, крепко прижимавший его спиной к своей груди, он наверняка рухнул бы на пол аккурат рядом с телом Чонгука. Ибо ноги стали совсем чужими, ватными, будто кости внутри растворились, оставив только дрожащую немощную плоть. Он то открывал, то закрывал рот, нелепо пытаясь вдохнуть, но воздух в комнате, словно внезапно закончился. Лёгкие не слушались, грудь сдавило железным обручем. К горлу подступила тошнота, тяжёлая и жгучая, и он едва удерживал рвотные позывы. Запах крови был повсюду. Он не просто чувствовался, он властвовал. Терпкий, густой, металлический, как раскалённое железо, резко опущенное в воду. Липкий, тяжёлый, въедающийся в кожу, в волосы, в саму память. Казалось, им пропитались стены, ковры, мебель, дыхание каждого, кто находился в комнате. Этот запах заползал в ноздри, оседал на языке ржавчиной и вызывал животный ужас, от которого хотелось выть. Громко и надрывно.

Перед глазами всё неумолимо плыло. Очертания предметов расплывались, будто дом медленно уходил под воду. В глубину, во мрак... но несмотря на это, Юнги из последних сил цеплялся за сознание, прекрасно понимая, что, если сейчас провалится во тьму, обратно может уже и не выбраться. Сердце у него всегда было слабое. Реальность стояла перед ним слишком отчётливо. На полу лежал Чонгук. Неподвижный. Сломанный. В луже собственной крови, которая растекалась вокруг него, как тень от заходящего солнца — только алого цвета. Смотреть на мёртвое тело было страшно вдвойне оттого, что ещё утром он видел этого же человека живым. Чонгук стоял в саду, улыбался ему той спокойной, немного усталой улыбкой, говорил мягким голосом что-то о погоде и чае. Живой, тёплый, настоящий. А теперь — пустая оболочка, оставленная жизнью. И виноват в этом отчасти был и он. Мысль эта ударила в сознание, как плеть. Это он назначил встречу Фархаду. Он привёл палача в дом, сам распахнул перед ним двери. Это он велел позвать Чонгука. Он. Никто другой. Из-за него Чонгук умер.

Чимин теперь возненавидит его. И будет прав. Как не ненавидеть того, кто ради одного спасения принёс другую жизнь в жертву? Ослеплённый желанием вырвать своего омегу из когтей Фархада, он думал только о нём одном. Всё остальное стало неважным, смазанным, далёким. Мир сузился до одного человека. До одной цели. До одной безумной надежды. А ведь Чимин предупреждал. Говорил, что Чонгук тоже в опасности. Говорил. Не один раз. Эти слова сейчас били в висках тяжёлыми молотами. Но он тогда не услышал их по-настоящему. Не захотел услышать. Не придал значения. И вот он результат. Нужно взять себя в руки. Сейчас. Немедленно. Да, он виноват и небеса тому свидетели. Эта вина уже вцепилась в него когтями и, вероятно, останется до конца дней. Он никогда себе этого не простит, как не прощают ожогов, оставивших шрамы на самой душе. Но сколько бы ни длилось его самобичевание, оно не поднимет Чонгука с пола, не вернёт ему дыхание, не заставит сердце ударить ещё раз. Мёртвых не возвращают слезами и мольбами. Зато живых можно потерять, если медлить.

Чонгука больше нет, а вот Чимин всё ещё жив, и именно о нём стоит позаботиться в первую очередь. Омега не должен лежать в луже чужой крови, как выброшенный на берег кит после свирепой бури. Не должен, придя в себя, увидеть рядом остывшее тело человека, который ещё недавно заслонял его собой. Не должен проснуться в комнате, где смерть до сих пор сидит на полу и смотрит пустыми глазами, выжидая, вдруг ей перепадёт ещё кто-то. В доме должно стать чисто. Свежо. Спокойно. Будто кошмар сюда и не входил. Пооткрывать окна! Проветрить дом! Выгнать этот тяжёлый металлический запах крови. Стереть следы Фархада, словно грязные отпечатки сапог после набега. Нужно вернуть дому хотя бы видимость дома. Необходимо действовать. Сейчас же! Но для начала хорошо бы найти в себе силы сказать хоть, что-то. А голос, как на зло, застрял в горле, будто его обмотали колючей проволокой. Каждое слово ощущалось камнем, который невозможно вытолкнуть наружу. Молчание затянулось и с этим пора было, что-то делать. Ох...

— Пульса нет, — ровным, почти безжизненным голосом произнёс охранник, опустившись возле Чонгука и двумя пальцами коснувшись его шеи. На лице того не дрогнул ни единый мускул, будто перед ним лежал не человек, а бездушный предмет. — Сдох.

— Тогда не вижу больше смысла задерживаться в этом доме, — удовлетворённо кивнул аль-Хамдани, словно речь шла о завершённой деловой встрече. Он неторопливо поправил манжету и бросил короткий взгляд на своих людей. — Пакуйте тело.

Двое охранников двинулись вперёд сразу, слаженно и спокойно, как люди, привыкшие к подобной работе. Юнги от этого движения едва не вывернуло наизнанку. Всё происходящее по-прежнему казалось ему кошмаром, в котором страшнее всего было не насилие, а будничность. Будто смерть здесь значила не больше, чем пролитый на ковёр чай. Да и это пренебрежительное «сдох»... разве так можно говорить о человеке? Горло стиснуло так, будто туда набили раскалённого песка. До чего же мерзко!

— Господин Мин, Вы в порядке? — повернувшись к омеге, спросил аль-Хамдани. Голос альфы был предельно учтив, даже мягок, словно они стояли не над телом убитого, а беседовали после вкусного обеда.

— Не сказал бы, — не стал лгать Юнги, почувствовав, как пальцы Хосока сильнее сжались у него на плечах. Собственный голос прозвучал чужим — сухим, надломленным, лишённым жизни.

— Мне искренне жаль, что Вы стали свидетелем столь неприглядной сцены, — с лёгкой улыбкой произнёс аль-Хамдани, и от этой улыбки по спине Юнги прошёл ледяной холод. — Если будете в Дубае — позвоните мне. Я непременно найду способ загладить перед Вами свою вину. Столь прекрасные омеги, как Вы должны смотреть только на красивые вещи. Проводите меня?

Юнги до абсурдного сильно хотелось закричать. Хотелось вцепиться альфе в лицо, разбить эту невозмутимость, сорвать с неё маску человеческого облика. Хотелось упасть на колени рядом с Чимином и рыдать, пока не закончится голос. Но вместо этого он, как человек, чья воля давно переломана, медленно кивнул.

— К-конечно, — запнувшись, прошептал он. — Пойдёмте.

— Благодарю.

Довольно улыбнувшись, явно удовлетворённый покорностью понравившегося омеги, аль-Хамдани двинулся к выходу лёгкой, уверенной походкой хозяина положения. Юнги, немного помедлив, всё же заставил себя сделать шаг следом. Потом ещё один. И ещё... Каждый шаг давался ему так тяжело, словно ноги вязли в крови, разлитой по полу. За спиной оставались рыдания, тяжёлое молчание, запах смерти и дом, который за один вечер превратился в склеп. Как прежде уже не будет никогда. Ни для кого из них. Покорно следуя за альфой, он быстро скользнул взглядом по гостиной, будто хотел запомнить каждую деталь этого кошмара. Чимин по-прежнему лежал без сознания на полу — бледный, безжизненный. Тэхён, завалившись набок, беззвучно рыдал, не сводя со Чонгука стеклянного взгляда, слёзы текли по лицу, но сам омега будто окаменел от ужаса. Свёкор осел прямо на ковёр, схватившись за грудь, и выглядел так, словно сердце вот-вот сдастся раньше разума. Намджун стоял рядом с папой, напряжённый, побелевший, с застывшим лицом человека, впервые понявшего, что деньги и власть не спасают от настоящего страха. И даже не думал идти следом.

Только Хосок ожидаемо не мог устоять на месте, метаясь взглядом между телом Чонгука, ним и дверью, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Альфа уже было сделал полшага, когда он едва заметно поднял ладонь. «Остаться», «Не нужно». Хосок тут же замер, тяжело дыша, и лишь скрипнул зубами, поняв приказ без слов. Выйдя наружу, Юнги едва заметно дрогнул, не совладав до конца со своими эмоциями. Вечерний воздух ударил в лицо жаром, но после духоты дома — это показалось почти спасением. Сад был всё так же ухожен, фонари мягко освещали дорожки, листья пальм шевелились под ветром — мир снаружи жил своей обычной жизнью, будто внутри не произошло ничего страшного. Эта равнодушная красота показалась ему особенно жестокой.

Проводив аль-Хамдани до машины, он остановился у открытой двери автомобиля, собрал остатки воли в кулак и негромко проговорил:

— Всего хорошего, господин аль-Хамдани.

— Юнги, держи ухо востро, — хрипло проговорил аль-Хамдани, и вместе с этими словами с его лица словно сползла вежливая маска. Исчезла приветливая улыбка, растворилась показная обходительность, и перед Юнги остался тот, кем альфа был на самом деле: человек с холодным сердцем и глазами хищника. — Такие сладкие и наивные детки, как ты, очень быстро становятся оружием в руках Чимина. Сегодня ты вытираешь ему слёзы, а завтра он вытрет об тебя ноги.

Слова ударили неожиданно. Не громко, не резко, но точно. Как тонкий нож, вошедший между рёбер. Юнги выпрямился, хотя внутри всё дрогнуло. И что это сейчас было? Как реагировать?

— Я в состоянии себя защитить, — выдохнул Юнги, ошеломлённый тем, как легко альфа перешёл на фамильярный тон. — Но благодарю за заботу.

— Как самонадеянно, — негромко рассмеялся аль-Хамдани. Смех альфы был сухим, лишённым тепла, словно пересыпающийся песок. — Молодость всегда думает, что умеет плавать, пока не попадёт в глубокую воду, — он чуть наклонился вперёд, опираясь рукой о дверцу машины. — Дам тебе ещё один совет. Избавься поскорее от Тэхёна. Он куда опаснее, чем мой хабиби.

— Что Вы имеете в виду? — моргнул Юнги, не сразу поняв услышанное. После всего, что произошло в доме, имя Тэхёна прозвучало почти нелепо. Чем этот омега может быть для него опасен?

— А ты подумай, — усмехнулся уголком губ аль-Хамдани. — Как считаешь, кто на самом деле рассказал мне о связи трупа в твоём доме и моего мужа? Кто так старательно подал мне эту новость на блюде?

— Я... не совсем понимаю, — тихо пробормотал Юнги, хотя понимание уже ползло по позвоночнику ледяной змеёй.

— Всё ты понимаешь, — резко нахмурился аль-Хамдани.

— Чимин знает?

— Нет, — отрицательно покачал головой альфа, садясь в машину. — На этом лимит моей доброты исчерпан. Берегите себя, господин Мин.

Сказав это, аль-Хамдани неторопливо захлопнул дверь, мигом теряя интерес ко всему, кроме своего телефона. Машина бесшумно тронулась с места и поплыла по дорожке к воротам, как чёрный корабль, уносящий с собой бурю. Ещё несколько секунд в окнах мелькал холодный отблеск фар, а затем автомобиль растворился за коваными створками, будто и не было его вовсе. Только тяжесть случившегося никуда не исчезла. Она осталась здесь — в воздухе, в стенах дома, в груди. Юнги же, так и остался стоять посреди двора один, не в силах сдвинуться с места. Тёплый вечерний воздух больше не согревал. Он касался кожи чужим, мёртвым теплом, как вода, простоявшая целый день под солнцем. Казалось, кто-то только что распахнул перед ним ещё одну бездну — тёмную, глубокую, без дна, и заглянуть в неё теперь придётся самому.

Тэхён... Имя всплыло в голове тяжёлым многотонным якорем. Зачем аль-Хамдани рассказал ему о предательстве омеги? Такие люди не бросают слова на ветер и не делают ничего просто так. Каждая фраза у них — крючок, каждый взгляд — расчёт. Сказано это было явно не из жалости и уж точно не ради правды. Ради чего тогда? Чимин теперь в безопасности. Чонгук мёртв. Счёты сведены, месть совершена, цена уплачена сполна. Что ещё могло понадобиться аль-Хамдани ещё и конкретно от него? Желание оставить после себя новую трещину? Посеять сомнения между теми, кто уцелел? Или подтолкнуть его к какому-то решению, которое тот сам пока не видит? Хм...

А может, альфа просто хотел произвести впечатление — показать, что знает всё и всех насквозь. Нет, сомнительно. Такие мужчины, как аль-Хамдани, не впечатляют словами. Им достаточно войти в комнату, и остальные сами начинают задыхаться от напряжения. Здесь определённо что-то иное. Что-то спрятанное под внешней небрежностью, как клинок под дорогой тканью. Сжав пальцы в кулак, Юнги тут же почувствовал, насколько сильно дрожат его руки. Альфа — это тоже заметил? Скорее всего. Вот же! Почему он такой бестолковый? Мысли в голове путались, скользили, не желая складываться в ясную картину. Похоже он слишком устал, слишком потрясён, слишком виноват, чтобы сейчас разгадывать чужие игры. Нужно поговорить с Хосоком. Возможно, тот сможет хоть немного прояснить, кто такой Тэхён на самом деле и зачем аль-Хамдани бросил это имя ему напоследок, словно горящую спичку в сухую траву.

Кивнув самому себе, Юнги несколько раз тряхнул тяжёлой, налитой свинцом головой. Больно. Но это даже хорошо. Отрезвляет. Пора возвращаться в дом, а то инфаркт не только свёкра, но и Хосока хватит. Невольно хохотнув от абсурдности своих мыслей, он только было хотел сделать шаг, как взгляд его буквально врезался в Тэхёна. Омега, хмурый и белый как полотно, на шатающихся ногах вышел во двор следом за охранниками, выносившими тело Чонгука в самом обычном чёрном пакете. Вид у того был такой, будто из него душу вынули, а оболочку по ошибке оставили. Омега шёл молча, не рыдая, не срываясь, только едва заметно покачивался, словно вот-вот рухнет рядом.

Юнги невольно замер, не решаясь двигаться дальше. Чёрный пакет в руках охраны выглядел особенно жутко на фоне ухоженного двора, цветущих кустов жасмина и мягкого вечернего света. Смерть всегда казалась чужеродной среди красоты, как пятно сажи на белом шёлке. Ещё утром Чонгук жил, говорил, улыбался, а теперь его грузили в багажник, будто ненужную вещь, от которой спешат избавиться до темноты. До чего же это отвратительно и страшно! А ведь на месте альфы сейчас мог быть Чимин... нет, лучше об этом не думать, а то так и с ума сойти недолго. Дождавшись, пока охранники закинут свою ношу в машину, Тэхён остановился и пристально посмотрел на него. Посмотрел как-то совсем недобро. Без истерики, без просьбы, без привычной мягкости. В этом взгляде было что-то колючее, злое, надломленное, будто вместе с Чонгуком в тот пакет запаковали и последние остатки его человечности.

Не выдержав и разорвав зрительный контакт, Юнги потупил взгляд, не зная куда себя деть. Тэхён же не издав ни звука, сел в салон той же машины, куда погрузили тело Чонгука и, уехал следом за аль-Хамдани. О, как. Неожиданно. Впрочем, сегодняшний день и без того давно перестал быть предсказуемым. Ладно. Не всё сразу. Чимин. Да. Ему срочно нужно к Чимину. К Чимину и Хосоку. Всё остальное потом.

Понимая, что легче в ближайшие несколько часов ему точно не станет, а так хотелось бы, Юнги неторопливо вернулся в дом. Ноги по-прежнему были ватными, мысли — тяжёлыми и вязкими, словно их залили горячей смолой. Хотелось хотя бы на минуту оказаться в тишине, закрыть глаза и исчезнуть из этого дня, но стоило переступить порог, как его тут же накрыл привычный, до боли знакомый хоровод свёкровых причитаний. Тот сидел прямо на полу посреди гостиной, прижимая ладонь к груди и хватаясь за сердце с таким драматизмом, будто именно он сегодня пережил потерю дорого сердцу человека. Ни слугам, ни Намджуну тот поднять себя не давал, истерично отталкивал руки, охал, стонал и через слово взывал то к небесам, то к сыну, то к собственной несчастной судьбе. И вот как тут сохранять здравомыслие и хладнокровие?

Голос свёкра то срывался в плаксивый писк, то взлетал в обиженный визг, наполняя комнату суетой и раздражением. Да уж, после сегодняшнего эмоций «папе» хватит надолго. Как и поводов для скандалов, упрёков и рассказов о том, как ужасно с ним обошлась жизнь. Намджун стоял рядом мрачнее тучи, с каменным лицом и стиснутыми челюстями. Взгляд у альфы был такой, будто он впервые за много лет не понимал, что делать дальше. Возможно, так оно и было. Всё, что прежде держалось на привычной власти, деньгах и уверенности в собственной неуязвимости, за один вечер пошло трещинами.

Юнги скользнул по нему равнодушным взглядом и тут же перевёл внимание на Хосока. Брат сидел возле Чимина на корточках и осторожно ощупывал омеге голову, проверяя, не ударился ли тот сильнее, чем казалось на первый взгляд. В движениях Хосока неожиданно чувствовалась редкая для него мягкость — почти бережность. Чимин всё ещё лежал без сознания, бледный, неподвижный, словно выцветший лепесток, сорванный бурей. Рвано выдохнув, он негромко спросил:

— Как Чимин?

— Нормально. Целый, — не глядя на брата, ответил Хосок. — Кровь точно не его. Просто сознание вырубило.

— Отнеси его в комнату, — подойдя ближе, произнёс Юнги. — Нужно вытереть кровь и...

— Никакой комнаты! — взвизгнул свёкор так резко, что даже слуги у стены вздрогнули. — Эта дрянь больше не часть семьи Ким! Пусть прислуга вынесет его на улицу и бросит под забором! Там ему самое место!

— Намджун, о чём говорит папа? — выдавил из себя Юнги, глядя мужу прямо в лицо.

Услышав вопрос, Намджун нервно потёр переносицу, словно от внезапной мигрени, и на секунду прикрыл глаза. Вид у альфы был измученный, но Юнги больше не испытывал к этому ни жалости, ни сочувствия.

— Я и Чимин... мы разводимся, — глухо произнёс Намджун. — Решили как раз перед твоим... возвращением. Чимин должен был утром покинуть этот дом.

Слова повисли в воздухе, как пепел после пожара.

— Вот как, — спокойно сказал Юнги и, к удивлению всех, даже не изменился в лице. Он медленно опустился на пол рядом с Чимином, бережно убирая с его лба прилипшую прядь волос. — Так не терпится жениться на Сокджине?

— Мы поговорим об этом позже, — нахмурившись произнёс Намджун тем самым тоном, которым привык ставить точку в чужих возражениях. — Наедине.

— Поговорим, — невольно усмехнулся Юнги. Когда-то этот голос заставлял его молчать. Когда-то. Но не сейчас. — И не только об этом.

— Всё потом, Юнги, — раздражённо отмахнулся Намджун. — Папе плохо.

— Сейчас станет хорошо, — спокойно произнёс Юнги, бросив короткий взгляд на свёкра, продолжавшего держаться за сердце и стонать так, будто именно ему сегодня прострелили жизнь насквозь.

— Юнги... — предупреждающе начал Намджун.

— Я ухожу от тебя, Намджун.

В комнате стало тихо. Даже свёкор перестал стонать. Вот и всё. Слова сорвались с губ легко, почти буднично, но прозвучали громче любого крика. Назад дороги больше не было. Да и впереди, если честно, тоже ещё ничего не было. Только пустота. Но она почему-то казалась честнее той жизни, в которой он жил до этого дня. Он всё делает правильно. За окнами сгущалась ночь. Тяжёлая, горячая, беззвёздная. И всё же именно она впервые за долгие годы пахла покоем.