Тюльпаны в целлофане

Не оглядываться. Чимин повторял это про себя как мантру, как последнюю, хрупкую опору, за которую ещё можно было держаться, чтобы не рассыпаться окончательно. Что бы он ни услышал — не оглядываться. Все точки над «и» расставлены. Всё, что нужно было сказать Намджуну, он сказал. И пусть эти слова до сих пор жгли изнутри, как соль в открытой ране, назад пути уже не было. Что бы сейчас ни начал говорить свёкор — это больше его не касается. Он сделал всё, что мог. Дальше — тишина. Его уже вынесли с поля боя. Шаг. Ещё один. И ещё. Ступени под ногами — зыбучий песок в раскалённой пустыне, который не даёт опоры, а только тянет вниз, медленно, настойчиво. Каждое движение давалось с усилием, словно тело упрямо сопротивлялось тому, что разум уже давно принял как неизбежность. В груди тянуло, сжимало, дыхание становилось неровным, рваным, как перед бурей. Мысль о Юнги вспыхнула резко, болезненно. Захотелось позвонить. Просто так. Без причины, без слова, чтобы просто услышать голос, зацепиться за него, как за что-то живое и настоящее в этом вязком, расползающемся мире. Но нельзя. Юнги слишком умный. Сразу всё почувствует. Поймёт, что что-то не так, и вернётся. А дома омегу ждёт только шум, скандал, разборки — всё то, от чего Чимин так отчаянно хотел его уберечь. Но в этот раз — это поправимо.

Его смерть станет главной темой для разговора. Она разорвёт эту вязкую тишину, заставит говорить, заставит смотреть правде в глаза. Может быть, даже избавит Юнги от необходимости спрашивать разрешение на каждое действие, вплоть до самых унизительных мелочей. И нет — ему не стыдно. Ни за эту мысль, ни за решение. Если бы Намджун оказался тем, за кого себя выдавал — надёжным, сильным, способным защитить, он бы так никогда не поступил, а так... реальность оказалась совершенно иной. И не то, чтобы он ждал от альфы спасения, наивно надеясь на то, что тот вырвет его из лап Фархада, нет, совершенно точно — нет, но и к тому, что тот начнёт задумываться о новом браке, ещё находясь в этом, оказался тоже не готов. Слишком быстро. Слишком показательно. Внешность, слова, обещания — всё оказалось иллюзией, рассыпающейся при первом же порыве ветра. Прах к праху. Символично, да.

Щелчок входной двери донёсся до него глухо, будто сквозь толщу воды. Кто бы это мог быть? Очередной «подарок» от Фархада? Вполне возможно. Сегодня ведь не было цветов. Ни чёрных, ни каких-либо других. Странная пауза. Нетипичная. Подозрительная. Как затишье перед песчаной бурей, когда воздух становится густым и тяжёлым, а горизонт — мутным и тревожным. Намджун, к слову, тоже не принёс цветов. Ни ему, ни Юнги. И если отсутствие внимания к нему было вполне объяснимо — альфа уже решил, что разводу быть, то Юнги чем не угодил? Тем, что в спорах не вставал на сторону мужа? Тем, что позволил себе иметь собственное мнение? Ответ очевиден. Намджун только с виду казался непоколебимой скалой, на деле же был не устойчивее одуванчика, который достаточно лишь задеть, и он рассыпается, оставляя после себя пустоту. И от этого было особенно горько. Не за себя — за Юнги. Хотелось верить, что омега не останется в этом доме. Что в этот раз не промолчит, не проглотит, не смирится. Что уйдёт. Выберет себя. Может, стоит рискнуть и написать Хосоку? Рассказать тому, что Намджун удумал жениться на Сокджине? Вдруг Хо повлияет на брата?

Юнги ведь всего лишь немного за тридцать, омега молод, здоров и полон сил. Какой смысл прозябать в тени ради семейства Ким? Оказавшись вне этих стен, Юнги ещё сможет встретить настоящую любовь — надёжного альфу, который будет любить его просто за то, что он есть. А дети... далеко не все в них нуждаются. Семья без детей — всё равно семья, что бы там ни говорили. Невольно запнувшись о ступеньку, Чимин рвано выдохнул, словив себя на мысли, что мог бы доверить своего сына Юнги. Омега вырастил бы из того хорошего человека. Настоящего. Честного. Но эта мысль не задержалась в голове надолго, быстро растворилась, так и не оформившись до конца. Его ребёнок там, где должен быть. Точка. С его малышом всё будет хорошо. С ним в некотором роде тоже. Ад. Если верить «Божественной комедии», ад — это не такое уж и плохое место. Не просто банальные мучения и страдания, а стройная, почти математическая система, где каждому греху соответствует своя форма вечности. Не наказание ради боли, а отражение сути человека, доведённое до абсолюта. Да, конечно, актуальнее было прочесть про ад в Библии, но «Божественная комедия» ему как-то больше по вкусу. И плевать, что об этом думают другие.

Вот любопытно, а на какой круг вероятнее всего занесёт его? Второй? Седьмой? Восьмой? Девятый? Тут есть о чём подумать! И так: второй круг — для тех, кого разрывала страсть, вечный вихрь, где невозможно удержаться, где тебя носит из стороны в сторону, как лист в урагане. Почти знакомо. Седьмой — для тех, кто поднял руку на себя. Там души превращаются в искривлённые деревья, их ветви ломают, рвут, и из трещин сочится кровь вместо сока. Красиво, почти поэтично. И отвратительно одновременно. Всё как он любит. Восьмой — для обманщиков. Рвы, наполненные тем, что они сами создавали — ложью, иллюзиями, притворством. Мир, где всё липкое, вязкое, как слова, которые уже не отмыть. Девятый — для предателей. Лёд. Абсолютная неподвижность. Там нет огня — только холод, который лишает возможности даже страдать как следует. И в этом холоде застывают те, кто однажды предал доверие. Там же — сам Люцифер, вмёрзший в собственную тишину. Место, бесспорно, атмосферное, но есть шанс встретить Тэхёна, а такое «счастье» ему и даром не нужно. Так два, семь или восемь? Где вероятнее всего с ним будет Чонгук? Второй или восьмой?

Тихо хмыкнув себе под нос, Чимин едва заметно качнул головой и уже было невольно попытался вспомнить, каким ад видят в вере Юнги: вроде бы не кругами и ледяными озёрами, а огнём, что не гаснет, раскалённым ветром, обжигающим лёгкие, и жаждой, которую невозможно утолить; местом, где сама вечность становится наказанием, как вдруг сзади громко и сердито прозвучал голос Намджуна:

— Кто вернулся! Нагулялся, любовь моя? Ты теперь не скоро из дома выйдешь.

Резко развернувшись и лишь чудом не оступившись, Чимин замер на месте, вцепившись взглядом в фигуру в дверях. Юнги. Хмурый, напряжённый, будто принёс с собой не просто жар улицы, а что-то куда более тяжёлое и тревожное. Омега вошёл в дом неторопливо, почти спокойно, и от этого становилось только хуже. Только неспокойнее. Как же не вовремя... мысль эта вспыхнула резко, почти злой искрой. Хотелось выругаться — грубо, с надрывом, чтобы хоть как-то выплеснуть это внезапное, неуместное отчаяние. Но он лишь сжал зубы, проглатывая всё до последнего. Спасибо, было невкусно. Ну вот почему именно сейчас? Нельзя ему было быть быстрее? Не плетись он по лестнице так медленно, вполне себе мог бы уже осуществить задуманное. И что теперь? Опять ждать. Ночь. Тишину. Момент, когда дом уснёт и перестанет дышать чужими голосами.

Какое же это свинство — даже умереть спокойно не дают. Даже в этом нужно подстраиваться, выжидать, прятаться, словно он и в собственной смерти не имеет права на выбор. Медленно выдохнув, Чимин почувствовал, как внутри поднимается раздражение — густое и горячее, как воздух перед бурей, — и сжал руки в кулаки. Если Намджун сейчас скажет хоть слово — одно-единственное, кривое, грязное слово в сторону Юнги, он же не промолчит. Не сможет. Пока его сердце ещё бьётся, пока в груди остаётся хоть капля тепла — никто не посмеет выливать свой яд на его Юнги. Негоже сорнякам свысока смотреть на цветок. Уроды! Кругом одни уроды!

— Не сейчас, Намджун, — хмуро отозвался Юнги, словно отсекая чужие слова одним коротким движением. Омега даже не взглянул на мужа, будто тот стал чем-то несущественным, шумом на фоне. — Папа, распорядитесь приготовить и принести чай.

— Ты что себе позволяешь, дрянь? — привычно сорвался свёкор на визгливый фальцет, от которого в ушах неприятно звенело. — Забыл, где твоё место?

— Юнги, сейчас же извинись за своё поведение, — покраснел Намджун так, будто у него резко поднялась температура. — Не много ли ты на себя берёшь? У тебя амнезия? Ты забыл, как замужнему омеге себя подобает вести?

— Мне не за что извиняться, Намджун, — спокойно, почти лениво ответил Юнги. — Папа, чай.

Юнги произнёс это так, словно ставил точку — окончательно и бесповоротно, не оставляя ни малейшего пространства для спора или возражений. Чимин лишь чудом удержался, чтобы не присвистнуть. Что бы там ни произошло на встрече с Хосоком, результат оказался поистине впечатляющим. Юнги, который не прогибается под чужую волю, не подстраивается, не сглаживает углы — произведение искусства, от которого невозможно отвести взгляд, даже если понимаешь, что оно способно ранить.

— Юнги, не доводи до греха, — сквозь зубы процедил Намджун, резко схватив омегу за руку. Пальцы на тонком запястье сомкнулись крепко, почти болезненно, будто пытаясь удержать не человека, а контроль, ускользающий сквозь пальцы. — Извинись. Иначе пожалеешь.

— Да что ты говоришь? — голос, ворвавшийся в пространство, прозвучал как удар двери в разгар бури. Хосок вошёл стремительно, с той самой небрежной уверенностью, за которой всегда прячется готовность к драке. Его взгляд, холодный и презрительный, скользнул по Намджуну сверху вниз, словно тот был чем-то недостойным даже полноценной оценки. — Отпусти брата, пока я не набил тебе морду, псина прокажённая.

— Не дом, а проходной двор, — взревел Намджун, оттолкнув Юнги от себя так резко, будто обжёгся. — Хосок, не припомню, чтобы приглашал тебя в гости. Всего хорошего.

— А я и не к тебе пришёл, — выплюнул Хосок, делая шаг вперёд. В воздухе между ними натянулась невидимая струна, готовая лопнуть в любой момент. — Проваливай, пока цел. И папулю забирай. Вы меня бесите.

Чимин, до этого стоявший словно вкопанный, резко очнулся. Картина перед ним складывалась слишком быстро, слишком опасно, как если бы два хищника сошлись на узком клочке земли. Во все глаза глядя на альф, готовых вцепиться друг другу в горло, он торопливо спустился вниз, почти не чувствуя ступеней под ногами. Нужно закрыть Юнги собой. Просто встать между омегой и этим хаосом. Не дать ни одному из альф коснуться самой большой драгоценности этого грешного мира. Но, не дойдя всего нескольких шагов, он замер, услышав:

— Как я погляжу, господин Ким, Вас семья уважает. Жалкое зрелище.

Такой знакомый голос, мягкий, почти насмешливый, от которого по коже невольно пробежал холод, как от прикосновения к металлу. Чимин едва устоял на ногах. Мир на мгновение поплыл, будто под ним разверзлась пустота. Медленно, через силу, он обернулся и поднял взгляд. Фархад. Прямо перед ним. На расстоянии всего нескольких шагов. Расслабленный, уверенный, словно оказался не в чужом доме, а в месте, которое давно принадлежит ему по праву. За спиной, как тени, всё те же лица — молчаливые, неподвижные, но от этого ещё более зловещие. Те, кто не задаёт вопросов. Те, кто исполняет. Охрана. Охрана, от которой он едва сбежал. Причём не так давно. В голове мигом звенело. Это шутка? Чья-то злая, извращённая шутка? Зачем Юнги привёл в дом этого человека?

— Чего молчишь, хабиби? — оскалился Фархад, делая шаг ближе, и расстояние между ними сократилось до опасного минимума. — Не рад меня видеть?

— Господин аль-Хамдани, — мгновенно отмер Намджун, будто переключился, и вся его агрессия, направленная на Хосока, исчезла, уступив место холодной вежливости. — Какая неожиданность! Проходите. Юнги, чай!

— Чай в состоянии и ваш папа приготовить, — скривился Фархад, лениво отмахнувшись, словно от назойливой мухи. Его взгляд скользнул к Юнги, задержался, оценивая. — Господин Мин нужен здесь.

— По какому вопросу вам нужен мой супруг? — нахмурился Намджун. В его голосе впервые зазвучала осторожность. — У него есть представители альфы.

— Хабиби... — усмехнулся Фархад, качнув головой, и жестом, полным откровенного пренебрежения, указал в сторону Намджуна. — И как тебя только угораздило выйти замуж вот за это? Господин Мин, тот же вопрос.

— Шайтан попутал, — спокойно ответил Юнги, мягко, но настойчиво подтолкнув Хосока к дивану, будто заранее расставляя фигуры на доске. — Намджун, ты можешь заняться своими делами. У господина аль-Хамдани дело к Чимину.

— Всё верно, господин Ким, — пренебрежительно хмыкнул Фархад, даже не пытаясь скрыть своего отношения. — Ваше присутствие здесь лишнее. Будете идти к себе — позовите подельников вашего второго супруга. Будьте так любезны.

— Подельников? — явно опешил Намджун, словно его ударили по лицу словами. — Вы в моём доме, господин аль-Хамдани. Имейте уважение!

— Уважение нужно заслужить, — спокойно ответил Фархад, не меняя выражения лица. В его голосе не было ни громкости, ни резкости — только уверенность человека, который привык, что его слушают. Что его слушаются. — Давайте перейдём к делу. Подельников сюда. Быстро.

— Намджун, позови Чонгука и Тэхёна, азиата из прислуги Чимина, — тихо произнёс Юнги, бросив на мужа короткий, тяжёлый взгляд, такой, от которого невозможно отмахнуться. — Всё остальное — потом.

На удивление Чимина, Намджун спорить не стал, но и уходить тоже не спешил. Лишь коротко кивнул любимому папуле, и тот тут же сорвался с места, будто хорошо смазанный механизм старых часов — несмотря на возраст, всё ещё точный и резкий в движении. Тишина, оставшаяся после него, не просто повисла в комнате — она легла тяжёлой бетонной плитой, придавив всех разом к полу. Фархад молчал, как хищник, затаившийся перед броском; Хосок хмурился, словно считывал траекторию надвигающейся бури; Юнги, казалось, и вовсе перестал дышать, растворившись в напряжении пространства. Хотелось умереть. Исчезнуть прямо здесь, на этом месте, где стояли ноги. Стереться из реальности, как следы на горячем песке под беспощадным солнцем. Что задумал Фархад? Какие мысли, тёмные и скользкие, как змеи в раскалённых песках, сейчас переплетаются у него в голове? Тот ведь не пришёл сюда просто так. Фархад никогда не появляется без скрытого смысла, как буря не приходит без ветра.

Зачем альфе и он, и Чонгук, и Тэхён? Не станет же тот убивать их у всех на глазах? Как бы Фархад ни демонстрировал Намджуну своей неприязни, их с Юнги муженёк не последний человек в этом городе, в этой стране. Имя того что-то да значит. Да и Хосок — это тоже не просто имя, это вес, это сила, почти равная самой стихии. Власть семьи Чон ненамного меньше, чем у семейства аль-Хамдани. До чего же страшно! Только бы не упасть. Только бы не выдать себя. Только бы не потерять сознание прямо сейчас.

За те несколько минут, что потребовались Чонгуку и Тэхёну, чтобы войти в гостиную, Чимин успел мысленно прожить несколько смертей. Сердце билось так, будто пыталось вырваться из груди и сбежать первым. Время стало липким, тягучим, как пересохший пластилин, который не тянется, а рвётся, оставляя после себя неровные, уродливые края. Мысли путались, сталкивались, ломались друг о друга, а тело предательски дрожало, выдавая всё, что он так отчаянно пытался скрыть. Вероятность того, что сегодня он покинет этот дом вместе с Фархадом, казалась почти абсолютной. Почти предрешённой. А дальше... дальше будет боль. Не та, к которой можно привыкнуть. Не та, что проходит. А другая — медленная, выверенная, почти искусная. Как долго Фархад собирается ломать его? Сутки? Неделю? Пока тело не перестанет двигаться? Пока не останется ничего, кроме оболочки? Этот конец был ожидаем. Почти логичным. Но от этого не становилось легче. Ни на мгновение. А так хотелось бы...

— Господин аль-Хамдани, — низко склонившись, почти касаясь взглядом пола, пролепетал Тэхён. — Здравствуйте.

— Все в сборе, — даже не удостоив омегу ответом, произнёс Фархад. — Давненько я ждал этого момента. Представлял его во всех красках. В голове всё выглядело куда... интереснее. В реальности, как всегда, бледнее.

— Зачем Вы здесь? — после короткой паузы осмелился спросить Чонгук, медленно перемещаясь ближе к Чимину, словно инстинктом пытаясь закрыть его собой.

— Ты правда не догадываешься? — взгляд Фархада стал мгновенно холоднее, будто из него выдернули остатки ленивой игры.

— Хорошо, перефразирую, — не отступая, Чонгук встал плотнее к Чимину, загораживая его плечом. — Что Вы намерены делать?

— Закрыть, наконец, все наши вопросы, — ровно ответил Фархад, как будто говорил не о людях, а о документах, которые давно пора подписать. — Чонгук, у тебя странная логика. Разве ты не должен закрывать собой мужа? Почему ты выбрал вместо своего Тэхёна моего хабиби?

— Тэхён сам предпочёл Вас нам, — спокойно встретил его взгляд Чонгук. — Я не вижу смысла стоять рядом с тем, кто уже выбрал сторону. Причём не мою. Да и могилу мне всё равно делить с Чимином.

— Как драматично, — наигранно удивился Фархад. — А где же любовь?

— Любовь не мешает Вам желать смерти Чимину, — отрезал Чонгук.

— Обида — тонкая вещь, — философски кивнул Фархад, словно обсуждал погоду. — Но перейдём к сути. Господин Мин назначил мне сегодня встречу. И сделал на ней предложение, от которого я не смог отказаться. О, хабиби, оно было действительно щедрым. Тебя оценили высоко. Очень. И речь не только о деньгах.

— О чём ещё? — тихо спросил Чимин, выходя из-за Чонгука и инстинктивно подталкивая того к Тэхёну, будто пытался разом удержать всех в пределах одного безопасного круга.

— Шельфовое месторождение в Персидском заливе, — с усмешкой произнёс Фархад. — То самое, о котором я тебе говорил.

— Что? — резко вскочил на ноги Хосок. — О чём вы вообще говорите?

— Хосок, рот закрой и не отсвечивай, — сквозь зубы бросил Юнги, не повышая голоса, но так, что спорить с ним вдруг стало бессмысленно. — Потом.

— Юнги! — вспыхнул Хосок.

— Потом, — повторил Юнги холоднее.

— Ладно, — выдохнул из себя Хосок сквозь раздражение, тяжело опускаясь обратно.

— О, господин Мин, — тут же оживился Фархад, словно увидел в этой сцене отдельное представление. — Вы становитесь мне всё интереснее. Заткнуть главу семьи Чон — это талант. А знаете — я вдовец. Если Вам наскучит нынешний брак — дайте мне знать. Я умею делать предложения, от которых не отказываются. И да, дети у меня уже есть. Больше не планирую.

— Господин аль-Хамдани, Вы забываетесь! — не выдержал Намджун.

— Господин Мин, может, вы и супругу своему рот закроете? — легко бросил Фархад, даже не повернув головы в сторону альфы. — Он раздражает.

— Вернёмся к делу, — выдавил из себя Юнги, чувствуя, как напряжение в комнате становится почти физическим. — Все на пределе.

— Ах да, — театрально развёл руками Фархад. — Хабиби, пока ты под защитой господина Мина, я тебя не трону. Но если узнаю, что ты вернулся к своим прошлым делишкам... я выпотрошу тебя, как тушу на бойне. Ясно?

— Да, — автоматически ответил Чимин, до конца не осознавая ни слова. Шельфовое месторождение в обмен на его жизнь? И Фархад согласился? С чего бы это?

— Не ищи подвоха там, где его нет, — словно читая мысли омеги, как открытую книгу, спокойно сказал Фархад. — Это не просто земля и нефть. Это власть. Статус. Влияние. Тебе повезло, что я хочу это больше, чем твою кровь.

— Спасибо... — выдохнул Чимин прежде, чем успел остановить себя.

— Спасибо за что? — лениво уточнил Фархад.

— За то, что сохранили мне жизнь, — почти неслышно добавил он.

— Вот так бы сразу, — удовлетворённо кивнул Фархад. — Тэхён, — продолжил он уже без улыбки, — я своё слово держу. Ты свободен. Но в Дубай приезжать всё же не советую, у меня часто бывает плохое настроение.

— Мне с лихвой хватило Востока, — пролепетал Тэхён, не зная куда себя деть от волнения. — С родной Азии я больше ни ногой! Спасибо!

— Вот и отлично, — чуть устало провёл рукой по переносице Фархад. — А вот что касается Чонгука... урок, который не приносит боли — бессмыслен, хабиби.

— О чём ты? — резко напрягся Чимин, шагнув вперёд. — Фархад...

Договорить он не успел. Выстрел разорвал воздух слишком громко, как удар хлыста по натянутой тишине. Резко. Без предупреждения. Словно сам мир на секунду дал трещину. Фархад лишь едва заметно склонил голову, почти лениво, и в тот же миг охранник сделал своё дело — точно, без колебаний, будто ставил точку в давно написанном предложении. Чимин не сразу понял, что произошло. Звук в ушах превратился в гул — густой, пульсирующий, как бушующая кровь, заполняющая всё пространство. Он медленно обернулся, будто тело перестало подчиняться разуму, и в этот момент реальность разломилась окончательно. Чонгук рухнул, как оборвавшаяся марионетка — без опоры, без сопротивления, с той страшной лёгкостью, которая бывает только у неживого. Пол встретил альфу глухо, равнодушно. На груди стремительно расползалось тёмно-красное пятно, будто кто-то пролил чернила жизни, и они начали впитываться в ткань и воздух одновременно.

И самым невыносимым было даже не это. А то, как быстро исчезло из Чонгука всё человеческое. Лицо побледнело в одно мгновение — не просто стало бледным, а будто вымыло краски изнутри, оставив серую, влажную пустоту, как у мокрого мела под дождём. Чонгук лежал в луже собственной крови и всё ещё смотрел на него. Прямо. Не отводя взгляда. В этом взгляде не было ни злости, ни упрёка — только первобытный, оголённый ужас и непонимание, как у человека, которого выдернули из жизни на полуслове. Губы едва дрогнули, пытаясь что-то сказать, но вместо слов изо рта вырвался лишь слабый кровавый пузырь, и даже он лопнул бесшумно, не став звуком. Мир в этот момент не просто замолчал. Он исчез.

— Чонгук... — голос Чимина сорвался и стал чужим, как будто его выдернули из горла и бросили на пол. Он рухнул на колени, не чувствуя ни тяжести тела, ни боли в суставах, будто сам воздух перестал его держать. Пальцы скользнули по полу, и он, почти ползком, потянулся к альфе, как к последнему якорю в мире, который только что раскололся надвое. — Не оставляй меня!

Крик Тэхёна, рваный, переходящий в истерику, растворился где-то на периферии, как шум моря за закрытой дверью, как далёкая буря, которой уже не страшно. Всё вокруг сузилось до одной точки, до одного тела на полу. Один из охранников, схватив омегу за волосы, оттащил его в сторону, открывая Фархаду лучший обзор на его агонию. И тот смотрел. Смотрел так, как смотрят на редкое, долгожданное зрелище — без спешки, с почти спокойным удовлетворением, в котором не было ни капли сомнения. Во взгляде альфы не было суеты, только холодное, выверенное наслаждение, как у человека, наконец завершившего сложную, давно вынашиваемую мысль. Слёзы Чимина, горячие и бессильные, для того были не трагедией, а подтверждением. Подтверждением собственной победы.

Подойдя впритык, тот резко схватил Чимина за волосы и дёрнул вниз, заставляя его лицом упасть в реальность, от которой невозможно было отвернуться. Прямо в рану на животе Чонгука. Сознание оглушило запахом крови — тяжёлым, металлическим, липким, как ржавчина на языке.

— В его смерти виноват ты, — спокойно произнёс Фархад, почти буднично, будто объяснял очевидное. — Ты решил, что можно меня обмануть. Что можно меня обокрасть. Ты отправил его в мой дом. Ты велел ему соблазнить моего мужа. И вот результат, — альфа чуть сильнее надавил, не давая отстраниться. — За всё в этом мире нужно платить, хабиби. Посмотри на него. Смотри внимательно. Я хочу, чтобы его лицо жило в твоих кошмарах до самой твоей смерти.

Напоследок щедро испачкав лицо Чимина в липкой, ещё горячей крови, Фархад отпустил его и, брезгливо стряхнув кровь с пальцев, как стряхивают капли воды после дождя, который не стоил внимания, даже не изменившись в лице, улыбнулся — мягко, почти доброжелательно, как человек, завершивший неприятную, но необходимую формальность.

— Не беспокойтесь ни о чём, — произнёс альфа спокойно. — Мои люди всё уберут. Тело будет кремировано. Хабиби, есть пожелания по урне? Нет? Тогда я выберу сам. Всего хорошего, господа.

В какой именно момент мир перед глазами начал темнеть, Чимин при всём желании не смог бы ответить. Это не было резким обрывом — скорее, медленным угасанием, как у свечи, в которую перестаёт поступать воздух. Краски вокруг не исчезли сразу, они будто сначала выцвели, поблекли, растворились по краям зрения, а затем и вовсе сложились в плотную, непроглядную тьму. Сознание не упало — оно погасло, как гаснет уголёк под слоем пепла, без вспышки и без сопротивления. Мир перестал иметь форму, звук и вес, оставив после себя лишь пустоту, густую и вязкую, словно чёрная вода, в которой невозможно нащупать дно. И в этой темноте не было ни времени, ни направления — только ощущение падения, бесконечного и беззвучного, в мрак, из которого, возможно, уже не находят обратной дороги.