Тюльпаны в целлофане

Духота в комнате стояла такая, будто сам воздух загустел и осел на коже липкой плёнкой, не давая вдохнуть полной грудью. Стены словно сдвинулись ближе, потолок нависал низко, давя невидимой тяжестью. Чимину было дурно — не столько физически, сколько изнутри, как бывает, когда тревога и обида переплетаются в один тугой, неразрешимый узел. Около получаса назад Тэхён принёс ему кофе. Просто вошёл, поставил чашку на стол — аккуратно, почти беззвучно, и так же молча вышел, не задержавшись ни на секунду. Будто между ними никогда не было ни доверия, ни тепла, ни тех лет, что казались когда-то нерушимыми. Этот жест — холодный, отстранённый — оказался красноречивее любых слов. В нём было всё: и равнодушие, и дистанция, и то самое пренебрежение, от которого внутри всё болезненно сжималось. Хотелось разрыдаться — громко, с надрывом, до хрипоты, но даже на это не хватало сил. Ни моральных, ни физических. Он сейчас словно пустой сосуд, который дал трещину. Заклеить бы, да никому нет до этого дела. Пустой сосуд — не полный. И в этом вся суть.

Вот любопытно даже, а был ли он вообще когда-то дорог Тэхёну? По-настоящему. Искренне. Или вся их связь с самого начала была лишь игрой — тонкой, продуманной, выверенной до мелочей, ради выгоды, ради удобства, ради денег? Сердце упрямо тянулось к первому варианту, цеплялось за воспоминания, как за осколки разбитого стекла, но разум, холодный и беспощадный, раз за разом возвращал его ко второму. Людей, которых любят, не предают так легко. Не отворачиваются от них одним движением, не стирают их из своей жизни, как неудачную строку. Их берегут, с ними остаются до конца. Оставаться рядом с ним Тэхён не захотел, и это было красноречивее любых слов. Омега его предал. Не раздумывая. Добровольно. И хуже всего было даже не это. Хуже всего было то, что этим предательством Тэхён не просто ранил его, а буквально погубил Чонгука. Погубил альфу, которому клялся в любви и с улыбкой на губах обещал состариться вместе. Слова — мусор. Клятвы — и того хуже.

Фархад ведь не простит. Ни при каких обстоятельствах. Не простит того, что Чонгук спал с его мужем. С мужем, который почти сразу после раскрытия этой правды трагически погиб. Несчастный случай? По всем документам — да, но не на деле. В мире Фархада аль-Хамдани такие «случайности» происходят слишком часто и вовремя, чтобы быть случайными. Сейчас Фархад вдовец — опасный, влиятельный, но всё ещё желанный. Омег, готовых связать с ним свою судьбу, найдётся более чем достаточно. И это даже несмотря на немолодой возраст — власть и деньги умеют затмевать всё остальное. Всем понятно, что альфа убил своего мужа, понятно, но при этом так плевать! Раз убил — значит, было за что. Да, вот так просто и незатейливо. Убийство омеги ведь так легко оправдать. Особенно в здешних религиозных краях. Его смерть тоже оправдают. Одним омегой больше, одним меньше... не суть важно. Это всё лирика. Главное, что честь альфы чиста и незапятнанна. Аллилуйя!

Иногда, сидя ночью в темноте, когда тишина становилась почти звенящей, Чимин с почти животным отвращением ловил себя на том, что жалеет. Тихо, почти шёпотом, будто боялся, что даже мысли могут быть услышаны. После отношений с Хосоком ему не хотелось ничего. Ни брака, ни детей. Никаких чувств. Любовь так вообще перешла в разряд табу. Если бы он не сглупил и остался рядом с Фархадом, всё могло сложиться иначе. Он мог бы забрать сына, жить в достатке, под защитой, как у Бога за пазухой. Фархад не стал бы требовать от него брака, не стал бы навязывать ему роль покорного омеги, не стал бы ограничивать. У альфы для этого уже был супруг — омега благородных кровей, идеальный для света, для чужих глаз, для красивой картинки. Того бы Фархад выводил в общество, а он мог бы просто жить. Тратить деньги, дышать полной грудью, наслаждаться иллюзией свободы. Мог бы, но...

Иллюзии не долговечны. Рано или поздно тот самый супруг узнал бы о нём. И тогда началась бы тихая, изощрённая война, в которой у Чимина не было бы ни статуса, ни права на нападение. Рано или поздно он мог бы понести от Фархада, и тогда свобода закончилась бы окончательно, захлопнулась бы, как клетка. Пусть и золотая. Фархад слишком сильно любил его. А такая нездоровая любовь редко остаётся без последствий. Она душит, подчиняет, ломает. Он это, как никто другой, понимал. Понимал и поэтому больше не искал в своих мыслях лазейку, обходной путь, в котором всё могло бы закончиться иначе. Лучше. Мягче. Счастливее. Тихая размеренная жизнь — это не про него с Фархадом. Жить «долго и счастливо» у него получилось бы, только выбери он тогда своей целью не Фархада, а кого-то попроще, кого-то менее влиятельного. Но какой смысл об этом думать сейчас? Всё уже сделано. И последствия не заставили себя ждать.

Скосив хмурый взгляд на нетронутую чашку с кофе, Чимин невольно поёжился, будто от неё исходил холод. Поднявшись, он медленно направился к двери. Свежий воздух — вот что ему нужно! Свежий, настоящий, живой, не пропитанный этим тяжёлым, удушающим ощущением. Свежий воздух и Юнги. Мысль об омеге вспыхнула в его сознании почти инстинктивно, как единственная точка опоры в рассыпающемся мире. Выйдя в коридор, он тут же ускорил шаг, почти не замечая, как преодолевает знакомое пространство. Он уже было хотел повернуть к спальне омеги, как до него донёсся голос Намджуна — резкий, раздражённый, как удар:

— Как это Юнги уехал?

— Вот так, — тут же отозвался свёкор, и в его голосе было столько яда, что им, казалось, можно было отравить воздух. — Распорядился о чае и через чёрный ход побежал к своему братику. Какой позор! Как нам теперь смотреть в глаза господину Киму? Человек согласился нам помочь, а эта дрянь проявила такое неуважение! Намджун, это не должно остаться безнаказанным.

— И не останется, — холодно отрезал Намджун. — Юнги ответит за свои действия. Посидит пару месяцев дома — безвылазно, без денег, без связи со своим любимым Хосоком, и быстро вспомнит, как себя вести. Он у меня даже в туалет будет ходить по разрешению. Надоел этот бардак.

— Это всё из-за твоего второго мужа, — почти взвизгнул свёкор, переходя на высокий, неприятный фальцет. — Ты слишком многое ему позволял, сын. Вот и Юнги поверил в себя. Наследника родить не может, а ослушаться мужа — пожалуйста! Вот где такое видано?

— С Чимином я тоже разберусь.

— Выгони его, пока не поздно, — прошипел свёкор, небезызвестным змеем из Эдемского сада. — И женись на Сокджине. У тебя сейчас проблемы в бизнесе, а у его семьи — ресурсы без границ. Свадьба всё решит. Сокджин — воспитанный, благородный, буквально подарок небес! Вот увидишь: приведёшь его в дом — и Юнги сразу вспомнит, где его место. Послушай меня, я твой папа, разве я могу желать тебе плохого?

— Не всё сразу, папа, — уклончиво ответил Намджун после короткой паузы. — Всему своё время.

Что он только что услышал? «Не всё сразу, папа», «Всему своё время». Однако... как же много он пропустил, денёк отсидевшись в своей комнате! Рассмеяться бы, решить, что Намджун привычно уже уходит от ответа, только вот в словах альфы сквозило не желание уйти от конфликта, а холодный, выверенный расчёт, словно речь шла не о судьбах живых людей, а о партиях в затянувшейся игре. Чимин лишь чудом не выругался в голос. Горло перехватило от возмущения, как от слишком крепкого, обжигающего напитка. Да, его брак с Намджуном уже ничем не спасти, тот треснул, как пересохшая земля под палящим солнцем, но как же Юнги? Брак с Ким Сокджином станет для омеги большим ударом, чем тот, что нанёс альфа, женившись на нём, — тихим, разрушительным, таким, после которого не кричат, а медленно гаснут. Неужели Намджун этого не понимает? Неужели тому настолько плевать? Юнги же лучшее, что только есть в этом мире! Этого омегу нужно беречь, как редкий цветок в пустыне, закрывать от ветра, от палящего солнца, от чужих жадных взглядов. Юнги нужно холить и лелеять, укутывать заботой, как шёлком, чтобы ни одна тень не легла на его лицо. Нужно любить, а не предавать в очередной раз.

Мысль о том, что рядом с Юнги такой человек, как Намджун, вызывала в нём почти физическое отвращение. Если бы у него только был шанс на совместное будущее с Юнги, он бы носил омегу на руках, так, как носят самое драгоценное, сдувал бы с того пылинки, ловил бы каждый взгляд, каждое слово, каждое дыхание. Не позволил бы ни одной трещине появиться в спокойствии омеги. Но, увы и ах, у него не было такого шанса. И никогда не будет. От этого становилось особенно больно — не за себя. За Юнги. За то, что омеге достался не тот человек. За то, что вместо мягкого света — рядом с ним вечная тень. Юнги достоин звёзд — всех до единой, рассыпанных по небу, достоин мира, в котором его бы ценили, а не использовали. Достоин! А достался такому мерзавцу! До чего же охота огреть Намджуна чем-то тяжёлым по голове! Вдруг бы, наконец, пришёл в себя и опомнился. И свёкру хорошо бы тоже пару пинков отвесить — сам же омега, а так зятя своего изводит. Дикость же!

— Хватит кормить меня обещаниями! — резко упёр руки в бока свёкор. — Пора переходить к действиям.

— И правда, Намджун, — не удержался Чимин, появляясь наверху лестницы, словно из тени, в которую до этого был спрятан. — Обещания, знаешь ли, совсем не сытные. Накорми папу чем-нибудь поплотнее. Рисом, например.

— Я как-нибудь сам разберусь, Чимин, чем мне кормить своего папу, — сквозь зубы процедил Намджун, поднимая на омегу тяжёлый, потемневший взгляд. — Иди к себе.

— Не хочу, — спокойно отозвался Чимин, чуть задрав подбородок. Он медленно начал спускаться вниз, нарочито неторопливо, словно каждую ступеньку отмерял с особым умыслом, давая словам осесть в тишине. — Папуля, а Вы всё ещё здесь? Вас же, кажется, родственники ждут. Не пора ли выезжать?

— Даже не надейся от меня избавиться, — скривился свёкор, растянув губы в холодной усмешке. — Это тебе пора убираться из этого дома. Ты недостоин быть частью семьи Ким.

— Да я и не спорю, разведётся со мной Намджун, не переживайте, — равнодушно пожал плечами Чимин, переводя взгляд на мужа. — Только вот скажи-ка мне, любимый муж, ты серьёзно собрался жениться на этом Сокджине? Ты ведь понимаешь, каким ударом это станет для Юнги.

— С Юнги я разберусь сам, — отрезал Намджун тоном, в котором не оставалось места ни возражениям, ни обсуждению. — Иди к себе. У меня нет сейчас желания разговаривать с тобой.

О, как! У альфы нет желания разговаривать с ним! Какая прелесть... очень по-взрослому, да.

— Да ни с кем ты не разберёшься, — тихо, но отчётливо произнёс Чимин, уже стоя внизу, почти вплотную к нему. — Потому что всё равно сделаешь так, как скажет папа. В первый раз, что ли?

— Чимин, ты забываешься, — сквозь зубы процедил Намджун.

— Вот смотрю на тебя и не понимаю. Ты ведь взрослый, умный альфа. Откуда в тебе такая покорная бесхребетность? Почему ты позволяешь папе собой управлять? Почему позволяешь изводить собственного мужа? Неужели ты ни разу не слышал, как твой папаша разговаривает с Юнги? Как упрекает его за то, что он не может родить? По-твоему, это нормально?

В воздухе повисло напряжение — густое, вязкое, словно перед грозой. Чимин ясно понимал, что каждым словом, каждым резким вдохом он сам, собственными руками, углубляет яму под ногами, из которой уже не выбраться. Понимал и всё равно не мог остановиться. Слишком долго это копилось внутри, слишком долго он молчал там, где стоило говорить. Слова срывались с губ резко, почти обжигающе, с привкусом злости и горькой правды. Они не были выверенными или осторожными — наоборот, летели, как осколки разбитого стекла, раня и его самого, и тех, в кого попадали. Но иначе уже было нельзя. Намджун слишком долго смотрел на мир сквозь удобную, выдуманную призму, слишком долго позволял себе не замечать очевидного. И сейчас он с какой-то почти упрямой жестокостью решил: хватит. Пусть больно, пусть грубо, пусть без права на отступление, но эти «розовые очки» должны быть разбиты. Раз и навсегда. Пусть и ценой его собственной жизни.

— В Сеуле ты казался другим, — продолжил Чимин уже тише, но от этого только больнее. — Сильным. Надёжным. Ты добивался меня с такой яростью, будто был уверен в каждом своём шаге. Что изменилось, Намджун? Куда делся тот альфа?

— Уважение к родителям тебе, как я погляжу, совсем не знакомо, — прорычал Намджун, и в его голосе впервые отчётливо прозвучала задетая гордость.

— Почему же? — приподнял бровь Чимин. — В Корее мы умеем уважать родителей. Но одно дело — уважение, а совсем другое — закрывать глаза на жестокость. Во всех слезах Юнги виноват сначала ты, а потом уже твой папа. Потому что именно ты позволил этому случиться. Ты не защитил.

— А ты, смотрю, отлично разбираешься в отношениях, — тихо фыркнул Намджун, словно пытаясь сбросить с себя эти слова, но они уже осели внутри. — Аль-Хамдани прислал мне часть твоей биографии. Я узнал о тебе много интересного. Как и о твоём, в кавычках, брате.

— Да, разбираюсь, — спокойно кивнул Чимин, не видя смысла что-то отрицать или оправдываться. — Вон даже сумел влюбить в себя таких альф, как Хосок и Фархад.

— И ты считаешь это поводом для гордости?

— Нет, — покачал головой Чимин. — Вступая с ними в отношения, я думал исключительно о своей выгоде и комфорте. Ты с Юнги поступаешь точно так же. Почему же тогда я достоин всеобщего порицания, а ты нет?

— Причём здесь вообще Юнги? — не выдержал Намджун, повышая голос. — Пока ты не появился в этом доме, у него всё было нормально! И будет, когда ты...

— Когда я что? — мягко перебил его Чимин, едва заметно улыбнувшись. — Исчезну? Уберусь?

— Хватит, — резко отрезал Намджун, будто споткнулся о собственные слова. — Этот разговор ни к чему не ведёт.

— Ты ведь уже всё решил, Намджун, — потёр переносицу Чимин. — Давай, скажи это вслух.

— Ты вышел за меня из-за денег? — устало посмотрев на омегу, разочарованно спросил Намджун. — Так ведь?

— Нет, — спокойно ответил Чимин.

— Не лги мне. Ты хотел сыграть по-крупному? Думал, получишь больше, если станешь моим мужем? — перешёл на крик Намджун. — Зачем воровать, когда можно законно забрать половину!

— Нет, — дёрнувшись от агрессии альфы, уверенно произнёс Чимин. — Деньги здесь ни при чём.

— Тогда что? — холодно усмехнулся Намджун. — Мне поверить, что это была любовь?

— Нет, — едва заметно покачал головой Чимин. — Я не любил тебя и не люблю. Сексуальное влечение, да, было, но любовь — нет.

— Тогда зачем всё же вышел? — обомлел Намджун.

— Были проблемы с Фархадом, — помедлив, признался Чимин. — Думал, что брак с тобой их решит. Не помогло.

— Собирай свои вещи, чтобы утром ноги твоей в этом доме не было, — сквозь зубы процедил Намджун. — Всё, что я тебе дарил, можешь забрать. И «брата» не забудь.

— Хорошо, — на автомате кивнул Чимин. — Подготовь документы на развод, я всё подпишу. И, да, мечты сбываются, папа.

Подмигнув обомлевшему свёкру, который всё это время стоял, будто высеченный из камня, не находя ни слов, ни жестов, Чимин лениво провёл рукой по волосам и, не оглядываясь, медленно направился к лестнице. Шаг за шагом, с той самой нарочитой неторопливостью, за которой обычно прячут окончательные решения. Вот и всё. То, чего он так долго боялся, случилось. Не громко, не с треском, а тихо, почти буднично, как обрывается нить, которую слишком долго натягивали. И странное дело — легче не стало. Только пусто. Совершенно. Медлить больше не имело смысла. Хорошо, что Юнги уехал. Эта мысль мелькнула неожиданно ясно, почти с облегчением. Есть шанс, что, когда омега вернётся, всё уже закончится. Его безжизненное тело вынесут, дом вновь станет тихим, аккуратным, как будто ничего и не произошло. Как будто его здесь никогда и не было.

Чувствуя, как внутри поднимается холодное, отстранённое спокойствие, Чимин слабо усмехнулся. Вот бы Тэхён оказался прав и его смерть спасла Чонгука...