Тюльпаны в целлофане

От чёрного входа до главного — путь неблизкий, извилистый, просматриваемый камерами, охраняемый собаками. Всё как на ладони. Один неверный шаг — и Юнги тут же пойдёт заваривать будущему родственнику ароматный чай под монотонный аккомпанемент причитаний свёкра. А такого счастья ему и даром не нужно. Лучше оставаться на месте. Если кто-то уже заметил его отсутствие и донёс Намджуну, его перехватят где-то на полпути, причём быстро и без лишнего шума. И тогда всё. Конец. Никакой встречи, никакого разговора. Аль-Хамдани останется для него таким же недосягаемым, как горизонт в жарком мареве пустыни. Он поступит иначе. Точнее. Тише. Хитрее. Вжавшись спиной в прохладный камень стены, словно тот мог его спрятать, он быстро разблокировал телефон и отправил Хосоку короткое сообщение с просьбой подъехать к чёрному входу. Без лишних слов. Без объяснений. А затем просто замер, начав про себя считать. Один. Два. Три. Медленно, размеренно, будто каждый счёт был неким якорем, удерживающим его на месте. Это всегда ему помогало. В голове тут же становилось тише, мысли переставали метаться, как птицы в клетке, и выстраивались в чёткую линию. Значение имели только цифры.

А цифры — это хорошо. Цифры надёжнее чувств. Честнее страхов. Их можно контролировать. Цифрами можно решить почти всё. Если, конечно, они выражены в правильной валюте. А у него они в правильной. В той, которой не страшны ни скачки курса, ни чужие амбиции. В той, перед которой склоняются даже самые упрямые. Даже такие, как аль-Хамдани. Мысль об этом должна бы его окончательно успокоить, но куда там! Ох, как же сильно будет орать Хосок, когда узнает, чем именно он расплатился за эту встречу. И ради кого. Скандала не избежать, как бы он ни старался. Ладно, чему быть, того не миновать. Где-то вдали, наконец, послышался звук подъезжающей машины, и Юнги невольно напрягся, прислушиваясь. В этом звуке было что-то почти спасительное, как если бы в открытом море вдруг показался силуэт корабля. Он не привык идти против правил. Не привык бунтовать. И вряд ли когда-то привыкнет. И именно потому собственные эмоции сейчас казались ему чужими, острыми, почти неуправляемыми. Он в ужасе. Вот вообще не священном.

Машина Хосока, появляющаяся у ворот, действительно показалась ему спасительным кругом, брошенным в самый нужный момент. Если даже Намджун сейчас выйдет следом — брат не даст его в обиду. Волноваться больше не о чём. Волноваться... пресвятые небеса! Если после сегодняшнего дня он не сломается, не свалится от этого напряжения, как подкошенный — это будет почти чудом. Он так не волновался даже тогда, когда сдавал анализы, слушая сухие медицинские формулировки о собственном бесплодии. Тогда, в тот непростой период, Намджун говорил мягко, почти ласково, сыпал словами поддержки, как сладкой пылью, в которую так легко было поверить. И он верил. По-детски глупо. Сейчас же Намджуна рядом не было. И, хвала небесам, на самом деле. Сам справится, как бы морально тяжело ему ни было нести эту ношу в одиночку. Да, он мог бы рассказать Хосоку о сыне. Мог бы переложить часть решения на плечи брата, разделить ответственность. Только вот не было никакой гарантии того, что тот поступит так, как нужно. Что не заберёт ребёнка, оставив Чимина один на один с аль-Хамдани. Обиженный на омегу альфа — то ещё злобное животное. И с этим, увы, сложно что-то поделать. А иногда и того хуже — невозможно. Аль-Хамдани тому живое доказательство.

Едва машина остановилась аккурат напротив него, Юнги быстро сел в салон и, сильнее чем следовало бы, хлопнув дверью, проговорил:

— Езжай быстрее!

— Отчего такая спешка? — приподнял бровь Хосок, но всё же дал водителю знак трогаться. — У нас ещё целый час в запасе.

— Намджун запретил мне покидать дом, — откинув голову на сиденье, выдохнул Юнги. — Велел отослать тебя и готовить Ким Менхёку чай.

— Я так понимаю, твой муженёк окончательно в себя поверил, — покачав головой, хмыкнул Хосок, и в его взгляде мелькнуло что-то недоброе. — Меня отсылать удумал! Смелости-то откуда столько взялось? Так и просится, честное слово, под горячую руку.

— Он, похоже, действительно начал рассматривать вероятность брака с Сокджином, — немного помедлив, произнёс Юнги. — Свёкр будет в восторге.

— С чего ты это взял? — нахмурился Хосок, взяв брата за руку. — Мудила же только-только притащил в дом Чимина. Какой смысл сейчас заводить ещё одного мужа?

— Намджун узнал, чем занимался Чимин до брака с ним, — решив наконец выговориться, признался Юнги. — Ещё ему кто-то донёс, что Чонгук никакой не брат Чимину. И... проблема с аль-Хамдани тоже из-за Чимина.

— Ну... то, что Чимин — омега свободных нравов, ясно сразу, — закашлялся Хосок, явно пытаясь переварить услышанное. — А насчёт Чонгука, с чего Намджун вообще решил, что он брат Чимина?

— Чимин так сказал.

— Что Чимин ещё сказал? — нахмурился Хосок.

— Лгал он много и красиво, — не стал подбирать слова Юнги. — А Намджун охотно верил.

— Но ты же понял, что он лжёт, — понизил голос Хосок. — Мудила-то куда смотрел?

— Чимин мне сам рассказал всю правду, — внимательно наблюдая за реакцией брата, прохрипел Юнги. — Намджун же такой... чести удостоен не был.

— А ты уверен, что Чимин сказал тебе правду? Он та ещё лисица.

— Я в курсе, что он спал с альфами и воровал у них деньги, — скривился Юнги. — Аль-Хамдани, кстати, одна из его жертв.

— Наш пострел везде успел! — не смог промолчать Хосок. — Обокрасть аль-Хамдани... это же ещё додуматься было нужно!

— С этим я спорить не стану.

— Так, а тебе зачем этот аль-Хамдани нужен? — спросил Хосок. — И что это за прикол с розой?

— Расскажу на обратном пути, — отведя взгляд в сторону, прошепелявил Юнги. — Мы приехали, а история длинная.

— Будь по-твоему, — отмахнулся Хосок. — Главное, что мы скоро будем отмечать твой развод.

— И не только это.

— Я чего-то не знаю?

— Есть пару моментов. Но всё позже. Пошли.

Улыбнувшись брату — коротко, скорее по привычке, чем от настоящего спокойствия, Юнги неторопливо вышел из машины. Жар сразу обволок его, но теперь он почти не замечал этого. Внутри него было куда горячее. Достав телефон, он без лишних раздумий отключил звук, словно обрывая последнюю ниточку, связывающую его с домом, и направился ко входу в ресторан. Стеклянные двери мягко распахнулись перед ним, впуская в прохладу и полумрак. Контраст был резким: после ослепительного солнца зал казался почти приглушённым, утопающим в мягком свете ламп и глухой тишине. Пространство выглядело почти пустым — столы аккуратно расставлены, скатерти без единой складки, ни одного лишнего движения. Лишь в глубине зала, у окна, был занят один-единственный столик. И кто именно его занял, было ясно сразу.

На секунду задержав взгляд в той стороне, Юнги торопливо отвёл его, не позволяя себе ни лишнего интереса, ни спешки. Всё должно выглядеть так, будто он здесь по праву. Убедившись краем глаза, что Хосок идёт следом, он уверенно шагнул вперёд. К нему почти сразу подошёл администратор — безупречно вежливый, с отточенной до идеала нейтральной улыбкой.

— У меня назначена встреча с господином аль-Хамдани, — ровно произнёс Юнги.

— Ваше имя? — учтиво уточнил администратор.

— Мин Юнги.

На лице мужчины на мгновение мелькнуло едва заметное понимание, после чего он коротко кивнул.

— Следуйте за мной.

Юнги сделал шаг вперёд, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, холодный узел, словно кто-то невидимый стягивает его изнутри прочной нитью, не оставляя ни пространства для воздуха, ни права на слабость. Назад пути уже не было. Всё, что он мог, — идти вперёд. Сейчас он либо вытащит Чимина из этой ловушки, либо утянет на дно ещё и себя. Хотелось, конечно, верить в первый исход, а там как получится. Ну или как они договорятся. От входа до столика у окна — тридцать два шага. Он считал их почти машинально. Цифры. Тридцать два шага до человека, чьё имя звучало в голосе Чимина с едва сдерживаемым страхом. До того, кто уже несколько недель незримо присутствовал в их жизни, как тень, растянувшаяся по стенам и потолку, проникающая в каждую щель.

Раньше, думая об аль-Хамдани, Юнги представлял себе кого-то иного — тяжёлую, почти карикатурную фигуру, огромного альфу с грубыми чертами лица и давящей, удушающей аурой, от которой хотелось бы отступить ещё до первого слова. Но с каждым шагом этот образ таял, рассыпался, как мираж над раскалённым асфальтом. Реальность оказалась куда опаснее. Перед ним сидел не монстр. Перед ним был альфа — высокий, статный, с выверенной, почти ленивой уверенностью в каждом движении. Возраст — около пятидесяти, но в нём не было ни намёка на слабость или усталость. Напротив, тот выглядел так, будто годы только отшлифовали его, сделали точнее, жёстче, опаснее. Телосложение — спортивное, собранное, без лишней массивности, но с той самой скрытой силой, которая чувствуется даже в неподвижности.

Одет тот был в традиционную одежду, характерную для состоятельных жителей Дубая: безупречно белая кандура ложилась по фигуре мягкими, идеально выверенными линиями, не скрывая, а подчёркивая осанку. Ткань выглядела дорогой даже на расстоянии — лёгкой, почти невесомой, но при этом безупречно держащей форму. На голове — аккуратно уложенный гутра, закреплённый агалом, всё строго, без единой небрежной детали. Ни кричащих украшений, ни демонстративной роскоши — только чистота линий и уверенность в себе, которая не нуждается в доказательствах. Лицо его было правильным, почти слишком гармоничным для человека с такой репутацией. Чётко очерченные скулы, прямой нос, тёмная, ухоженная борода, подчёркивающая линию челюсти. Кожа — смуглая, ровная, с тёплым подтоном, словно пропитанная солнцем и ветром южных городов. Но главным в нём были глаза. Тёмные. Глубокие. И пугающе внимательные.

Этот взгляд не скользил по поверхности — он врезался, проникал внутрь, будто без спроса открывал чужие мысли, разбирал их на части и складывал заново, уже под своим контролем. В нём не было открытой агрессии, но было нечто куда хуже — спокойная, почти холодная уверенность в собственной власти. Такой взгляд не угрожал — он констатировал. Рядом с этим человеком Юнги неожиданно остро ощутил собственную хрупкость. Не физическую — нет. Скорее внутреннюю. Как будто все его решения, вся его решимость вдруг стали тоньше, прозрачнее, чем ему казалось ещё несколько минут назад. И на короткое, почти предательское мгновение ему до абсурда сильно захотелось домой. Подальше отсюда. Подальше от этого взгляда, от этого человека, от всего, что с ним связано. Но он не остановился. Не отвёл взгляд. И продолжил идти вперёд. Упрямо. Непоколебимо.

— Добрый день, господин аль-Хамдани, — вежливо склонил голову Юнги, остановившись у стола, точно выверяя расстояние между ними. — Благодарю, что согласились на встречу. Мин Юнги.

— Как я мог не согласиться? — протянул аль-Хамдани. Его взгляд скользнул по Юнги — медленно, почти лениво, но с такой внимательностью, словно он не просто рассматривал, а считывал, разбирал по слоям, как дорогую ткань на свет. Голос его оказался неожиданно глубоким, мягким, обволакивающим, как тёплый вечерний воздух после зноя. — Ваш брат был весьма настойчив и игнорировал мои отказы с поразительным упорством. Дошло до того, что о встрече с Вами меня просили люди, которым отказывать не принято. Присаживайтесь.

— Прошу прощения за доставленные неудобства, — произнёс Юнги ровно, садясь за стол. — Я не отниму у вас много времени.

— Мне говорили, что вы красивы, — чуть усмехнулся аль-Хамдани, уголком губ, без тепла. — Но, признаюсь, я не ожидал, что настолько. Ваш супруг, выходит, умеет собирать в своём саду редкие цветы.

Слова прозвучали почти как комплимент, но под ними чувствовалась тонкая, едва ощутимая насмешка. Юнги позволил себе лёгкую улыбку — ровно настолько, чтобы не выглядеть напряжённым. Цветы так цветы.

— Да, вкус на омег у него был неплохой, — спокойно ответил Юнги. — До недавнего времени.

— Вам чем-то не угодил Ким Сокджин? — приподнял бровь аль-Хамдани, явно наслаждаясь собственной осведомлённостью. — Ходят слухи, что ваш супруг проявляет к нему интерес.

— Подсолнуху не место среди тюльпанов, — равнодушно заметил Юнги и повёл плечом так, словно разговор касался чего-то несущественного. — Потому я и здесь.

— А дурману место? — тихо спросил аль-Хамдани, чуть наклонившись вперёд. На секунду в его глазах мелькнуло что-то живое. — Считаете, его белоснежные цветы-граммофоны уместны среди тюльпанов?

Вопрос прозвучал без улыбки, как проверка. Юнги выдержал взгляд, хоть это далось ему и не просто.

— При таком соседстве выгоднее всего выглядит именно тюльпан, — мягко ответил Юнги. — Он только выигрывает на контрасте.

— Господин Мин, — качнул головой аль-Хамдани, будто забавляясь. — Вы и на фоне подсолнуха будете смотреться выигрышно.

— Это несомненно, — без колебаний кивнул Юнги. Короткая тишина повисла между ними — напряжённая, как струна.

— Тогда зачем Вы держитесь за дурман? — медленно произнёс аль-Хамдани. — И отнимаете моё время?

— Время у Вас отнимаю не я, а отсутствие кофе на столе, — спокойно заметил Юнги, чуть поведя бровью. — А что до дурмана... у меня на него свои планы. И перспектива превратить его в удобрение меня, признаться, не радует.

— Принесите две чашки кофе, — коротко распорядился аль-Хамдани, не отводя взгляда от Юнги. — Мне не хотелось бы вас расстраивать, но, боюсь, нам не договориться. Выпьем кофе и разойдёмся.

— Вы ещё не выслушали моё предложение, — наклонил голову Юнги, будто обдумывая услышанное. — А уже отказываете. Вы расстраиваете меня ещё больше, господин аль-Хамдани.

— Какую бы сумму вы ни назвали, ответ будет тем же, — жёстко сказал аль-Хамдани, и в его глазах мелькнула тень раздражения. — Оскорбление, нанесённое мне Чимином, не перекрывается деньгами.

— Предлагать деньги тому, у кого их в избытке, действительно глупо, — спокойно согласился Юнги. Достав папку с документами из сумки, он аккуратно положил её перед альфой — точно по центру, как карту на столе. — Но у меня есть кое-что иное. То, что может помочь Чимину заслужить ваше прощение.

Аль-Хамдани взял документы не сразу. Сначала лишь на мгновение задержал на них взгляд, а затем всё же раскрыл папку и пробежался глазами по строкам. С каждой секундой выражение его лица становилось жёстче. Суровее. Гневнее.

— Шельфовое месторождение... — медленно произнёс альфа, поднимая взгляд. В голосе впервые прозвучала настоящая тяжесть. — Моя семья десятилетиями пыталась его получить. Ваш дед, ваш отец, ваш брат — все отказывали. Вы понимаете, что предлагаете? И за кого? Это не просто участок дна. Это нефть на миллиарды.

— Понимаю, — кивнул Юнги. Он смотрел на альфу спокойно, почти холодно.

— Это не просто нефть на миллиарды. Это статус. Тот самый, который вы можете получить, если оставите Чимина в покое, — он сделал короткую паузу, позволяя словам лечь. — Платформа, уже установленная на этом участке, будет вашим бонусом.

Едва слова сорвались с губ Юнги, воздух между ним и альфой стал плотным, как перед песчаной бурей — тяжёлым, вязким, наполненным невидимым напряжением, от которого хотелось либо отступить, либо ударить первым. Смотреть на аль-Хамдани, чьё лицо с каждой секундой всё больше темнело, было по-настоящему жутко. Его эмоции не читались — ни раздражения, ни явной злости, ни радости. Лишь сосредоточенность, холодная и глубокая, как вода в тёмной бухте, под поверхностью которой может скрываться всё что угодно. Понять, о чём тот сейчас думает, было невозможно. И это пугало куда сильнее, чем открытая угроза.

Юнги прекрасно понимал, что именно сейчас лежит перед этим человеком. Шельфовое месторождение в Персидском заливе — актив, который годами оставался в руках семьи Мин, словно запечатанный сундук, к которому так и не подобрали ключ. Когда-то дед пытался вдохнуть в него жизнь: начинал проекты, привлекал специалистов, обсуждал строительство платформ. Но море не прощает ошибок. В отличие от суши, где буровые установки можно контролировать и удерживать под рукой, морская добыча — это постоянная борьба со стихией. Солёная вода разъедает металл, словно медленно пожирая его изнутри. Штормы поднимаются внезапно, как вспышки гнева, сметая всё на своём пути. Течения тянут конструкции вниз, проверяя на прочность каждое крепление, каждую деталь. Даже при наличии денег, а у семьи Мин они были, построить надёжную платформу и пробурить скважину сквозь толщу воды означало ввязаться в игру, где ставка измеряется не только миллиардами, но и риском потерять всё.

Их бизнес ведь никогда не был напрямую связан с нефтью. У них не было ни нужного опыта, ни инфраструктуры, ни тех людей, которые могли бы превратить этот участок дна в источник стабильной прибыли. Потому месторождение так и осталось чем-то между активом и грузом. Ценным — да. Перспективным — безусловно. Но неподъёмным в реальности. Оно лежало мёртвым капиталом, как золото, зарытое в песке: знаешь, что оно есть, но не можешь использовать без риска задохнуться под его весом. Как подушка безопасности — идеально. В любой момент продай и получи состояние. Как самостоятельный бизнес — слишком опасно. Слишком дорого. Слишком много конкурентов, для которых подобные проекты — не риск, а привычная среда обитания. Именно поэтому оно так и осталось ждать своего часа, который, казалось, никогда уже и не наступит.

— Зачем Вам Чимин? — отложив документы в сторону, прямо спросил аль-Хамдани. Его пальцы на мгновение задержались на краю папки, будто он всё ещё ощущал её вес. — Ради чего Вы готовы пожертвовать таким богатством?

— Я бесплоден, — спокойно произнёс Юнги, словно говорил о чём-то обыденном, не стоящем внимания. Ни тени колебания в голосе, ни малейшего дрожания. — Именно поэтому мой супруг и взял второго мужа. Чью биографию не стал изучать. Хотя стоило бы.

— Определённо стоило, — хохотнул аль-Хамдани. — Я любезно раскрыл ему несколько секретов.

— Знаю, — кивнул Юнги и чуть наклонил голову, будто рассматривая ситуацию со стороны. — Чимин за свою недолгую жизнь успел натворить достаточно, чтобы навсегда закрыть себе дорогу в свет. Он будет сидеть дома, тихо, покорно. Рожать детей. Не привлекать внимания. Меня это устраивает, — он намеренно говорил холодно, почти отстранённо, как будто речь шла не о живом человеке, а о выгодной сделке. — А вот если на его место придёт Ким Сокджин... моё положение ощутимо пошатнётся. Этого я позволить не могу.

— Вы всерьёз считаете, что сможете контролировать Чимина? — недоверчиво спросил аль-Хамдани, чуть прищурившись. После чего тихо усмехнулся, и в этом звуке было больше интереса, чем насмешки. — С его характером — это будет непросто.

— Характер — вещь временная, — ровно ответил Юнги. — Особенно до первых родов, — он намеренно выдержал паузу, позволяя смыслу сказанного прозвучать до конца. — Потом Чимин будет связан обстоятельствами куда крепче, чем любыми словами. Если, конечно, не захочет потерять ещё одного ребенка. В любом случае я остаюсь в выигрыше. Семье нужен наследник. И Чимин нам его родит.

— Вы говорите весьма жестокие вещи, — произнёс альфа медленно, и в его голосе прозвучало странное, почти невольное восхищение. — Особенно учитывая интимный характер вашей связи.

— Постель — одно из самых надёжных оружий, — спокойно ответил Юнги, едва заметно улыбнувшись. — Вам ли, как альфе, этого не знать?

На мгновение между ними снова повисла тишина — густая, как тень в полуденный зной. А затем аль-Хамдани, нахмурившись, коротко кивнул, будто принял решение. Непростое для себя решение.

— Что ж... я приму ваше предложение, — сделал паузу альфа, и в ней уже чувствовался ультиматум. — Но при одном условии. Я не трону Чимина, пока он находится рядом с вами. Пока он под вашей... защитой, — последние слова прозвучали с лёгкой насмешкой, взгляд аль-Хамдани стал холоднее. — Но если он вернётся к прежней жизни, я сделаю из него удобрение. И уже не факт, что для розы.

— Меня это устраивает, — без колебаний кивнул Юнги.

— И ещё, — добавил аль-Хамдани, слегка прищурившись. — Завтра я возвращалось в Дубай. Перед отъездом мне бы хотелось увидеть Чимина и его подельников. Пригласите меня в гости? Ненадолго. Даю слово — с головы омеги не упадёт ни один волос.

— Буду рад принять Вас в нашем доме, — не осмелился отказать Юнги. Не сейчас.

— Тогда не будем терять время, — улыбнулся аль-Хамдани едва заметно, но в этой улыбке было больше хищного, чем дружелюбного. — Выдвигаемся. Вы поедете со мной? Или предпочтёте компанию брата?

— С братом, — почти автоматически ответил Юнги.

— Моя компания Вам неприятна? — бровь альфы чуть приподнялась.

— Что вы, — мягко отозвался Юнги. — Вовсе нет. Но я не считаю уместным, чтобы замужний омега ехал в одной машине с малознакомым альфой, ещё без сопровождения родственника-альфы.

— Вы прекрасно воспитаны, господин Мин, — слишком очевидно восхитился аль-Хамдани. — Чимину действительно есть чему у вас поучиться.

— Благодарю.

Чуть склонив голову, Юнги неторопливо поднялся из-за стола. Движения его оставались выверенными, почти безупречными — ни спешки, ни суеты, будто за внешним спокойствием не скрывалось ничего. Но внутри всё уже начинало сжиматься, скручиваться в плотный клубок тревоги, в котором одно чувство цеплялось за другое, переплетаясь с глухим, тяжёлым предчувствием. Это было не просто беспокойство. Это было ощущение надвигающегося. Он почти физически чувствовал его, как чувствуют приближение грозы в душном воздухе, когда ещё не гремит гром, но уже ясно: удар неизбежен. Не просто так ведь аль-Хамдани напросился в гости. Не из праздного любопытства. Не ради встречи с Чимином. За этим стояло что-то ещё — скрытое, продуманное, чужое. И это «что-то» не сулило ничего хорошего.

— Хосок, будь рядом, — едва слышно, почти беззвучно произнёс Юнги, поравнявшись с братом, так, чтобы слова утонули в общем шуме зала, а затем уже вслух, с тем же отточенным спокойствием, добавил: — Поехали, Хосок-а. Господин аль-Хамдани изволит посетить дом семьи Ким.

— О, какая честь, — выдавил из себя Хосок, явно всё правильно поняв.

— Это действительно так, — спокойно подтвердил Юнги.

Как можно спокойнее улыбнувшись, он, не оборачиваясь, направился к выходу. Жар снова обрушился на него, как только двери ресторана закрылись за спиной, но теперь он казался почти второстепенным. Юнги быстро прошёл к машине, даже не глядя в сторону автомобиля аль-Хамдани. Говорить его водителю адрес не имело ни малейшего смысла — такие люди не ездят вслепую. Они всегда знают, куда едут. И к кому. Сев в салон и тут же закрыв за собой дверь, он непроизвольно сжал руки в кулаки, до побелевших костяшек. Боль от напряжения помогала удерживать контроль, не давая мыслям окончательно разлететься. Как только он переступит порог дома, что-то случится. Не «возможно». Не «может быть». А именно — случится. Как пить дать, случится. И что с этим делать, не ясно от слова «совсем». Страшно. До чего же страшно...