Тюльпаны в целлофане

Ни к ужину, ни к завтраку Юнги так и не спустился. Не потому что не хотел есть, просто в нём будто отключили саму потребность в еде. Тело было пустым, как двор под палящим саудовским солнцем в полдень: ни тени, ни прохлады, ни желания задерживаться. Даже рядом с Чимином, то и дело «случайно» проходящим мимо его спальни. Течка сошла на нет, отступила, как изнурённая песчаная буря, оставив после себя не облегчение, а странную, тревожную тишину. Жар ушёл, и вместе с ним исчезло оправдание. Впервые за последние дни он мог думать предельно ясно. И это пугало куда сильнее, чем гормональный хаос. Ещё совсем недавно, сгорая от желания прикоснуться к Чимину, он почти молился, чтобы всё это скорее закончилось. Он до липкой паники боялся момента, когда инстинкты отпустят, а реальность навалится всей тяжестью, без скидок, без смягчающих обстоятельств. Он ждал стыда — плотного и удушающего, как влажная ткань, прижатая к лицу. Ждал сожаления, раскаяния, внутреннего самосуда, отвращения к себе, к собственному телу, к воспоминаниям. Но ничего из этого так и не пришло. Ни сразу, ни после.

И именно это отрезвляло сильнее всего. Да, ему не было жаль. Совершенно. Не щемило нигде, не ныло, не хотелось «отмотать назад». Он не чувствовал ни грамма вины перед Намджуном, и это осознание било по нему сильнее любого обвинения. Будь в нём хотя бы капля раскаяния, он мог бы за неё ухватиться, как за поручень, удерживающий от падения, но внутри была только ровная, пугающе честная пустота. Он изменил мужу. Не в фантазиях, не в мыслях, не в полусне. По-настоящему. И мир не рухнул. Юнги не искал себе оправданий. Не убеждал себя в том, что Чимин — омега, что это «другое», что это не считается. Измена — это всегда измена. Сколько ярких бантов-оправданий на неё ни нацепи. Неважно, кого касаются твои руки и чьё дыхание ты ловишь губами. Если это не муж — граница перейдена. И то, с какой лёгкостью он это сделал, резало куда больнее самого факта измены. И дело тут было не в том, что произошло, а как. Как легко он позволил Чимину прикоснуться к себе. Как естественно принял это. Как быстро его тело и, что ещё хуже, разум согласились. Будто всё его нутро давно уже ждало именно этого прикосновения. Именно от этого человека.

С Чимином было хорошо. Не оглушающе, не ослепляюще, а правильно. До пугающей степени правильно. Омегу хотелось касаться не из жадности, а из желания запомнить. Хотелось целовать не потому, что «нужно», а потому, что иначе было невозможно. И да, он хотел повторения того безумия, что случилось между ними. Эта мысль вспыхивала снова и снова, как запретный огонь, который он тщетно пытался затоптать. Ему было до болезненного любопытно узнать, какой будет близость с Чимином без течки, когда разум холоден, как мрамор, а желание рождается не из химии, а из выбора. Когда возбуждает не потребность, а человек. И вот именно тут и начиналась настоящая трещина в его личности. Прокручивая в голове последние дни, он с пугающей ясностью понимал, что с его ориентацией ничего не случилось. Буквально! Он по-прежнему тянулся к альфам. Уверенно. Спокойно. Как всегда. Пока на горизонте не появлялся Чимин.

Чимин был исключением, которое не вписывалось ни в одну схему. Даже тот же Тэхён — красивый, высокий, притягательный омега, оставался для него лишь красивым силуэтом. Ноль отклика в теле. Ноль желания. Чимин же действовал на него иначе, будто ключ к двери, о существовании которой он даже не подозревал. И вот его трещина становилась ещё глубже, ещё длиннее. Потому что делиться Чимином с Намджуном он не хотел. Категорически. Мысль об этом вызывала глухое, животное сопротивление. Почти отвращение. По-хорошему стоило бы забыть произошедшее, как страшный сон, и больше никогда не вспоминать, да как-то не получалось. Подобное казалось попыткой засыпать песком трещину в фундаменте: сверху ровно, а внутри — пустота. В дружбу после того, где был в его теле язык Чимина, не верил вовсе. Слишком многое было сказано телом, чтобы потом делать вид, будто ничего не было. Решения требовались срочно. И любое из них сулило потери. Потери и очередную порцию боли.

Помимо этого, не стоило забывать и про аль-Хамдани, который тяжёлым куполом весел над их головами. Из того, что он прочёл в интернете, Юнги сделал вывод, что этот человек не делал ничего случайно. Если альфа уже начал передавать «приветы» через Намджуна, значит, игра шла по его правилам. Рано или поздно Намджун сложит кусочки этого пазла. Поймёт, откуда растут корни его проблем. И тогда скандал будет громким, унизительным и разрушительным для всех. Пострадают все. Этим стоило бы заняться в первую очередь. Но вот с чего начать, было не ясно от слова «совсем». Попросить помощи у Хосока? Маловероятно. Брат вряд ли рискнёт вмешаться. Слишком многое стоит на кону. Ещё и слова Намджуна о ребёнке Чимина засели в его голове, как глубокая заноза. Что, если это правда? Что, если Чимин действительно родил от Хосока? Если это так, то Намджун ни за что не отпустит омегу. Даже узнав о всех его «подвигах». Сошлёт куда подальше, списав всё на «душевную болезнь», и будет давить на Хосока, методично, хладнокровно, используя манипуляции, угрозы, шантаж — всё, что позволит ему удерживать власть над семьями Мин и Чон.

Допустить этого нельзя никак. Поддавшись собственным амбициям, Намджун вполне может проигнорировать угрозу в лице аль-Хамдани, и тогда под удар попадёт не только Чимин. Цена ошибки окажется слишком высокой, чтобы позволить себе действовать вслепую. Значит, нужно быть осторожным, почти хладнокровным. Для начала — поговорить с Чимином, вытащить на свет правду об отцовстве, разложить всё по местам, не оставляя пространства для домыслов и шантажа. И лишь потом браться за аль-Хамдани. Если этот альфа до сих пор не стоит на пороге их дома, значит, время у них ещё есть. Немного. Ровно столько, сколько обычно даёт судьба перед тем, как захлопнуть дверь. Он, конечно, не все силён, но кое-какие рычаги давления всё же имеет. Особенно в мире нефти. И если Чимин не станет ему лгать, он их применит. Ну а дальше... будет видно.

Поднявшись с постели и наспех приведя себя в относительный порядок, Юнги вышел из комнаты и неторопливо, почти осторожно, направился к Чимину, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Дом встретил его непривычной тишиной, плотной и настороженной, словно кто-то накрыл пространство тяжёлым колпаком. Даже привычного монотонного бубнёжа свёкра не было слышно, будто и тот исчез, растворился в стенах. Слуги, подобно теням на закате, скрылись в глубине коридоров, словно инстинктивно почуяв приближение беды — той самой, о которой потом говорят шёпотом и сравнивают с карающей строкой из священных писаний. С улицы не доносилось ни пения птиц, ни шороха жизни, мир вокруг будто затаил дыхание.

Намджун нашёлся на первом этаже в гостиной. Альфа стоял с телефоном у уха, и мрачность его лица была такой густой, что казалась почти осязаемой. Он говорил тихо, отрывисто, будто каждое слово давалось ему с усилием. Подслушивать никогда не было в правилах Юнги, но сейчас он неожиданно замер, так и не преодолев последние ступени. Что-то в этом разговоре, в напряжённой позе мужа и в общей тишине дома удержало его на месте, словно невидимая рука сжала за плечо. Он должен узнать, в чём дело. Просто обязан!

— Ты уверен, что аль-Хамдани будет на этом ужине? — потерев переносицу, негромко спросил Намджун, сильнее прижимая телефон к уху. — Я знаю, как это будет выглядеть, но другого выхода у меня нет. Да, пришли мне дату и время. Все последствия я возьму на себя.

Намджун хочет встретиться с аль-Хамдани? Любопытно. Тогда почему тот просто не назначит встречу спокойно, в удобное для всех время, без этой нервной суеты и полутонов? Что-то мешает? Вероятнее всего. И мешает серьёзно. Слишком много пауз, слишком осторожные формулировки, слишком напряжённая тишина вокруг — всё это складывалось в тревожную мозаику. Похоже, времени у них куда меньше, чем он думал сначала, и песок в условных часах сыплется быстрее, чем хотелось бы. Нужно узнать детали. И чем раньше — тем лучше.

— Что-то случилось? — хрипло спросил Юнги, дождавшись, пока альфа договорит. — Выглядишь так, будто ночь прошла мимо тебя. Так и не поспал?

— Есть кое-какие проблемы, — выдавил из себя улыбку Намджун и аккуратно положил телефон на журнальный столик, словно тот мог обжечь.

— С аль-Хамдани? — пошёл ва-банк Юнги. — Я всё пытаюсь вспомнить, откуда он меня знает.

— Есть успехи? — приподнял бровь Намджун, внимательно вглядываясь в лицо мужа.

— Есть один участок, которым владеет «Saudi Arabian Minerals», — как можно спокойнее произнёс Юнги, по сути, даже не солгав. — Аль-Хамдани периодически на него посматривает. Но конкретных разговоров пока не было. Может, дело в этом? Компания ведь зарегистрирована на моё имя.

— Не исключено, — пожал плечами Намджун. — Странный он тип. По бумагам компания, конечно, твоя, но все знают, что фактически ею рулит Хосок.

— С Хосоком не всегда удаётся договориться.

— О да! — коротко усмехнулся Намджун. — Поверь, я в курсе.

— А какие у тебя с ним дела? — прямо спросил Юнги, не отводя взгляда.

— Ерунда, — отмахнулся Намджун, явно не желая углубляться.

— Ерунда, ради которой ты собираешься прийти туда, куда тебя не звали? — хмыкнул Юнги. — Я слышал, о чём ты говорил, пока спускался по лестнице. Не знал, что теперь между нами появились секреты.

— Нет никаких секретов, Юнги, — устало выдохнул Намджун, проведя ладонью по лицу. — Да, у меня сейчас сложности с аль-Хамдани. Но я их решу. Не переживай.

— И всё-таки... Какие именно сложности?

— Он ставит палки в колёса и, прикрываясь местной компанией, уводит контракты. Я уже почти разобрался с этим, — снова улыбнулся Намджун и тут же попытался сменить тему. — Ты помнишь, о чём я тебя просил?

— Да, — не стал давить Юнги. Он и так услышал достаточно. — Сейчас иду к Чимину.

— Отлично. Спасибо.

Кивнув словам мужа, Юнги мягко поцеловал того в щёку и, уже отворачиваясь, успел выцепить взглядом короткое сообщение, вспыхнувшее на экране телефона: «Сегодня в 18:00». Едва заметно улыбнувшись, он неторопливо покинул гостиную, сохраняя на лице безупречное спокойствие — то самое, выученное годами, словно безошибочную маску для приёмов и переговоров. Но в голове уже вовсю складывался тревожный узор, слишком чёткий, чтобы его можно было игнорировать. Слишком много «ерунды» для одного утра. И слишком неуверенная улыбка для человека, уверяющего, что всё под контролем. Сомнений больше не оставалось: аль-Хамдани знает. Знает о Чимине, о доме, о каждом шаге и даже не пытается это скрывать, играя в кошки-мышки с показной ленцой хищника, уверенного в добыче. И если Намджун сегодня встретится с ним, беды не избежать. Не делового скандала — настоящей, необратимой беды. Эту встречу нужно сорвать. Любой ценой. Нужно заставить Намджуна остаться дома, отвлечь, запутать, удержать — неважно как. Только вот как это сделать?

Добравшись, наконец, до спальни Чимина, Юнги тихо постучался и, не дожидаясь ответа, осторожно вошёл. В комнате стояла плотная, вязкая тишина — такая бывает перед грозой, когда воздух будто застывает и даже дыхание звучит слишком громко. Чимин сидел на постели неподвижно, словно высеченный из камня, не реагируя ни на шаги, ни на скрип двери. Его взгляд был прикован к высокому букету чёрных калл. Они тянулись вверх строгими, холодными силуэтами, похожие на траурные факелы. Чуть поодаль стоял ещё один букет — чёрные розы, тяжёлые, с глянцевыми лепестками, будто отполированными до зловещего блеска. У окна, под самым солнцем, пылились пионы и орхидеи — светлые, живые, нарочито роскошные. Подарок Намджуна, в этом не было сомнений. А вот чёрные букеты... от аль-Хамдани?

Похоже, этому альфе вовсе не знакомы ни страх, ни сомнение, ни элементарные границы. Посылать замужнему омеге траурные цветы — в доме, где каждый жест имеет значение, где символы читаются без слов, — это даже не дерзость. Это демонстрация власти. Не намёк, не игра в полутона, а прямая, ничем не прикрытая угроза. аль-Хамдани словно метил территорию, оставляя чёрные знаки, как клеймо: я рядом, я смотрю, я могу. И, судя по застывшей фигуре омеги, послание было получено именно так, как и задумывалось.

Осторожно пройдя вглубь комнаты, Юнги заметил на полу рассыпанные лепестки чёрных роз. Они лежали беспорядочно, словно следы чужого присутствия, оставленные нарочно. Он рвано выдохнул и, пересилив внутреннее сопротивление, наступил на них. Лепестки липли к подошвам, к мыслям, к чувству вины, к тревоге, от которой невозможно было отмахнуться. Казалось, они тянулись за ним, как тень, напоминая: здесь уже побывал кто-то ещё, кто-то сильнее и хищнее тебя. Чимин же молчал. Не шутил, не язвил, не пытался спрятаться за привычной маской лёгкости. Он просто... был. Присутствовал — тяжело, осязаемо, как грозовое облако под потолком.

Неуверенно Юнги подошёл ближе. Между ними осталось всего несколько сантиметров — хрупкое расстояние между «нельзя» и «уже поздно», между разумом и тем, что неизбежно. Чимин пах грозой. Тем мгновением перед дождём, когда мир замирает, ожидая удара. Не ясно как, но он уже начал узнавать этот запах, буквально с первых нот, тот крутился в голове, как фильм, который невозможно поставить на паузу. Агония пришла тихо, как музыка, начинающаяся с одной ноты. Желание защитить Чимина разливалось внутри, густое и тёплое, как вино, которое нельзя выпить до дна, не потеряв равновесия. Омега по-прежнему оставался для него загадкой — той самой, к которой не хочется находить ответ. Секретом, который хочется хранить, даже если его тяжесть способна разрушить всё, что было выстроено годами. Он должен что-то сделать. Должен и сделает. О последствиях он подумает потом.

— Чимин, это просто цветы, — присев рядом, почти растворяясь в тишине спальни, прошептал Юнги. Его голос был мягким, как ткань, накинутая на дрожащие плечи. — Ты в безопасности.

— Надолго ли? — криво усмехнулся Чимин и наконец поднял на него взгляд, и в нём было слишком много тьмы для простой иронии. — Поцелуешь меня?

— Поцелую, — без колебаний ответил Юнги, даже не пытаясь спорить с тем, что давно решил внутри себя.

Он придвинулся ближе — так, что между ними не осталось воздуха. Сначала коснулся Чимина взглядом, будто проверяя, не исчезнет ли тот, затем — осторожно, почти благоговейно — пальцами. Чимин был тёплым, живым, как дыхание свечи в ночи: слабое, но упрямое. Юнги провёл ладонью по его шее, по линии ключицы — медленно, неторопливо, словно заучивал наизусть строки, которые потом будет повторять в темноте, чтобы не сойти с ума. В этом прикосновении не было спешки, только обещание: я здесь, я вижу, я не отвернусь.

— Не бойся, — выдохнул Юнги одними губами, прежде чем коснуться его губ. — Я с тобой.

Поцелуй получился тихим, почти невесомым, но в нём было больше клятвы, чем в сотне громких слов. Как будто он ставил печать на собственном решении — защищать, даже если цена окажется непомерной. На Чимине был лишь тонкий халат, и Юнги сам не понял, как потянул за ткань, и та сползла с плеч омеги. Под ней тут же открылась кожа — не просто оголённая, а открытая, как истина под ножом. Он провёл ладонями по телу Чимина: осторожно, с трепетом, как трогают икону. Каждое касание отзывалось в нём гулом, будто кто-то звонил в колокол внутри него. Он не мог говорить. Только чувствовать. А чувства его были как накануне всё той же грозы: напряжённые, наполненные электричеством, предвкушением и каплями дождя, что ещё не коснулись земли.

Чимин обнял его. Их тела встретились, а дыхание спуталось. Ладони омеги легли ему на спину и неторопливо скользнули вниз, будто искали способ зацепиться за реальность. Они целовались медленно, будто их соединяли не мышцы, а молитвы. Губы искали пульс, как у алтаря ищут тайный символ. Юнги погладил Чимина по пояснице, и тот изогнулся, как струна, готовая отдать последнюю ноту. Тела прижимались друг к другу, находя свой собственный ритм — не плотский, духовный. Жар между ними был не животным, а жертвенным. Будто они горели не ради плотского удовлетворения, а чтобы сгореть в глазах небес красивыми и честными. Юнги задыхался от ощущения, будто в нём раскрываются цветы. Каждое касание омеги, как вспышка света за веками тьмы. Каждый выдох — признание: «Ты нужен мне. Не просто рядом. Внутри каждой моей дрожи.»

Опрокинув Чимина на спину, Юнги лёг сверху, углубляя поцелуй с такой силой, что казалось, будто вся его решимость и страх растворились в этом мгновении. Запах омеги под ним становился всё сильнее, окутывая его, словно тёплый и пьянящий туман, и он буквально не мог насытиться им. Каждое дыхание Чимина проникало в него, заставляя сердце биться быстрее и разум сосредотачиваться только на омеге. Он донельзя отчётливо чувствовал, как Чимин дрожит под ним — не от холода, а от пугающего желания. И это желание было взаимным. Нехотя прервав поцелуй и наспех избавившись от своей одежды, он, словно боясь передумать, удобнее устроился сверху над омегой и, осторожно приставив свой член к сжавшемуся колечку мышц, начал медленно проникать внутрь, напрочь игнорируя мысль о том, что это против природы. Кто сказал, что только альфа может брать омегу? Какой же это вздор! У него тоже есть член, и он тоже может доставить Чимину удовольствие. И он доставит! В этом сомнений не было. Не сейчас, так точно. Только бы не забывать дышать.

— Ах, Юнги, — негромко простонал Чимин, потянувшись к чужим губам. — До чего же приятно чувствовать твой член в себе.

— Ради всего святого, выключи комментатора в себе! — рыкнул Юнги, охотно целуя омегу. — Пожалей мою психику. Я не каждый день тычу членом в другого омегу!

— А мог ведь и каждый, — довольно протянул Чимин. — Я ведь не против.

— Я не стану этого комментировать!

Войдя, наконец, до основания, Юнги невольно замер на пару секунд, давая себе время привыкнуть к новым ощущениям и немного перевести дух. До чего же узко и влажно! Потрясающее чувство. Теперь понятно, почему альфы так торопятся поскорее проникнуть в нутро омеги. Губа у них не дура! Как бы самому не подсесть на это чувство, когда тугие стеночки сдавливают член.

— Двигайся давай, — скомандовал Чимин, несильно прикусив Юнги за нижнюю губу. — Хочу тебя. Трахни меня. Ну давай же!

— Трахать тебя Намджун будет, — не смог промолчать Юнги, хотя, конечно, стоило бы. — А я предпочитаю заниматься любовью.

Не давая омеге возможности ответить хоть что-то, Юнги мучительно медленно вышел из его тела, а затем снова заполнил его собой. Чимин на это рвано выдохнул, крепче прижимаясь к нему. Когда он толкнулся в него ещё раз и почувствовал, как тугие стенки сжимают его член, он сам едва ли смог сдержать протяжный стон чистого, ничем не прикрытого восторга. До чего же приятно!

— Ну вот можешь же, когда хочешь!

— Чимин!

Скрипя зубами, Юнги повторил всё заново. Чувство медленного скольжения буквально вышибало из него весь воздух. Удовольствие полностью заполнило его тело. Ему всё ещё было немного странно чувствовать пик возбуждения только членом, а не влажным от выделяющейся смазки анусом, но и в этом определённо что-то было. Если так продолжится и дальше, он сможет кончить и без проникновения альфы. Скажи ему об этом кто-то раньше, вовек бы не поверил! Ещё один толчок, и ощущение на члене влажного горячего входа окончательно пошатнуло его терпение. Инстинктивно содрогнувшись, он начал двигаться быстрее, позволяя себе, наконец, отдаться приятным ощущениям.

— Юнги, твою ж, — звонко так простонал Чимин, явно готовясь сказать гадость. — Ты как Париж! Почувствовал тебя в себе, можно и умирать!

— Идиот!

Сильнее прижав своим телом Чимина к постели, Юнги старался погружаться в него максимально медленно, попутно одаряя поцелуями и лаской. Чимин в какое-то мгновение неожиданно напрягся и так сладко выгнулся дугой под ним, что он не смог сдержать громкого стона. Только бы их никто не услышал! Дверь ведь опять не заперта! Пульсация ануса Чимина подтолкнула его к неминуемой грани. Желание металось в теле, как песок во время песчаной бури, спускаясь всё ниже и ниже, заставляя его член резко излиться. Оргазм захлестнул его с такой силой, что мир вокруг буквально поплыл, полностью его дезориентируя.

Найдя своими губами губы Чимина, он, чувствуя, как омега изливается им на животы, всё никак не мог насытится этой близостью. Мало! Так мало! Почему всё закончилось так быстро? Он хочет ещё! Ему нужно ещё! Так сильно нужно ещё... Они лежали вместе, лоб к лбу, грудь к груди. Кожа их ещё пела — не звуками, а жаром, остатком танца, что был больше, чем акт. Это было как причастие. Как слияние. Как исповедь без слов. Как начало того, что ценой собственной жизни нужно было сохранить.

И именно поэтому, едва переведя дыхание, Юнги спросил:

— Скажи честно, твой ребёнок... он от Хосока?

— Ну ты, конечно, нашёл время, когда об этом спросить!

— Да или нет?

— Юнги... — потупил взгляд Чимин.

— Твой ответ не выйдет за пределы этих стен.

— Да.

«Да»... Чего и стоило ожидать. Ладно, не смертельно. Он разберётся с этим завтра. Ну а пока... Он поцелует Чимина ещё раз. И ещё.