Тюльпаны в целлофане

Когда человека накрывает настоящий шок, он редко движется по учебнику психологии. Пять пресловутых стадий принятия никогда не выстраиваются в ровную опрятную процессию. Они налетают, как песчаная буря над пустыней: внезапно, беспорядочно, ослепляя и лишая ориентира. Отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие сменяют друг друга без очереди, хаотично возвращаются, цепляются когтями и рвут, рвут, рвут сознание на тысячи мелких кусочков. Чимину отчаянно хотелось прервать этот проклятый водоворот эмоций и сразу же перескочить к холодному, выжженному принятию. Но отрицание и депрессия, отчего-то резко возлюбив его, сомкнулись вокруг него кольцом, словно стальные объятия, из которых не вырваться. Мысль о том, что Фархад его нашёл, всё никак не помещалась в голове, словно нечто инородное, острое, разрывающее изнутри. Фархад. Имя, от которого пересыхало во рту и холодела спина. Человек, которого он боялся больше всего на свете, теперь знал, где он живёт, под чьей крышей скрывается, каким воздухом дышит. Даже мысли его, скорее всего, предвидел.

В стране, где стены умеют слушать, а тени на мраморных полах кажутся длиннее и гуще, это знание ощущалось приговором, который нельзя обжаловать. От ужаса Чимина буквально трясло. Фархаду не составит никакого труда войти в дом Намджуна — тихо, уверенно, как хозяин входит в собственные покои, и просто забрать его. Без крика, без сцены. Здесь это было бы проще простого. Намджун не смог бы ему помешать. Но альфа не спешил. И именно это пугало сильнее всего. Он даже не сомневался: Фархад нарочно тянул время, смакуя страх, растягивая его, как тонкую проволоку, наматывая её на нервы. Это была изощрённая игра, и он в ней уже проиграл, даже не сделав хода. Фархад мог прийти в любой момент — утром, днём, ночью, между азаном и тишиной, когда дом замирает. Это знание висело над ним, как занесённый клинок. Он не мог теперь спокойно вдохнуть, не мог расслабить плечи, не мог уснуть, не ожидая, что следующая секунда станет последней в прежней жизни. Ожидание давило сильнее самой смерти, вытягивало силы капля за каплей, оставляя внутри лишь пустоту и липкий, животный страх.

Фархад близко.

Бежать было некуда. Да, пустыня за воротами дома всё ещё казалась бескрайней, только вот выхода из неё не существовало. И в этот раз Чимин понимал это как никогда ясно. Он проиграл. Его никто не спасёт. Приговор уже подписан и приведён в исполнение. И самое страшное заключалось в том, что партия ещё даже не подошла к финалу. Он застрял в начале. На самом первом ходу. Фархад, даже не напрягаясь, заблокировал его со всех сторон и откровенно ликовал, исподтишка нанося свои удары. И как долго это будет продолжаться? Как долго его будут держать в этом липком, выматывающем напряжении? Неделю? Месяц? Дольше? Ответа у него не было, да и быть не могло. Фархад умел ждать. Терпение у альфы было хищное, холодное, выверенное, как у змеи, свернувшейся в тени и точно знающей момент броска. В отличие от Фархада, он всегда сгорал быстрее, метался, ломался изнутри, когда неизвестность затягивалась слишком долго. Сам себя сводил с ума, и ничего с этим поделать не мог. Он так слаб...

Цветы на столе смотрели на него хищно, как живые. Чёрные розы тянулись вверх тяжёлыми головами, окутывая комнату густым, терпким ароматом, словно пыльным саваном, наброшенным на ещё живое тело. На языке цветов чёрная роза — не просто знак траура. Это обещание конца, символ одержимости, власти и прощания без права на прощение. Они не утешали, они предупреждали. Раньше, даря ему цветы, Фархад всегда приказывал удалить шипы. Потому что заботился. Потому что берёг. «Чтобы ты не поранился», — говорил он тогда, мягко улыбаясь. Теперь же шипы были оставлены нарочито, демонстративно. Длинные, острые, опасные. Одно неосторожное движение — и стебель распорет кожу, а розы охотно примут жертву, окропившись кровью. Опять-таки на языке цветов это читалось легко и без перевода: боль — часть дара, а кровь — плата за внимание. Показательно. Почти издевательски честно. Этакий спойлер его ближайшего будущего.

Через силу преодолев липкий, сковывающий страх, Чимин вытянул из букета один цветок. Пальцы дрожали, словно он касался не растения, а ножа. Он сел на край кровати и начал выдёргивать лепесток за лепестком. Медленно. Методично. Как будто этим жестом мог вернуть себе контроль, собрать рассыпающееся сознание. Совершенно бесполезное занятие — он это понимал. Но кто его осудит? Иногда бессмысленность — единственное, что ещё удерживает от крика. Его так точно. Скосив хмурый взгляд в сторону, он невольно замер. На полу, у стены, стоял огромный букет пионов. Бело-розовые, пышные, почти неприлично невинные. Пионы — цветы благополучия, семейного счастья, уважения и защиты. Их явно прислал Намджун. Прислал, неумело пытаясь сказать: «ты в безопасности», «ты мой дом». В середине букета — коробка. Вероятнее всего, с обещанным ему огромным бриллиантом. И вот тут-то становилось жутко...

Почему букет от хозяина этого дома стоит на полу, как случайная мебель, а чужой — на столе, в центре комнаты, на уровне глаз? Это было сделано намеренно? Похоже на то. Слишком выверенно, слишком символично, чтобы быть случайностью. Холод медленно пополз по позвоночнику. Человек Фархада в этом доме? Среди слуг? Среди тех, кто подаёт чай, стелет постель, закрывает двери на ночь? Альфа мог подкупить кого угодно, деньги и страх в Саудовской Аравии часто говорят громче клятв. Особенно среди омег. Если всё так, то чёрные розы были не просто подарком. Это была насмешка. Плевок в традицию Намджуна, который дарил цветы как знак заботы, а не угрозы. Значит ли это, что Фархад будет присылать их снова? Снова и снова, каждый раз напоминая о своём присутствии, медленно подтачивая реальность, в которой он ещё пытался чувствовать себя в безопасности. Намджун ведь рано или поздно заметит цветы. Обязательно заметит. И, возможно, именно этого Фархад и добивался.

Поняв, что терять ему больше нечего, Чимин медленно выдохнул, словно перед прыжком в пропасть, и достал из кармана новенький телефон. Пальцы слушались плохо, но цифры он набрал наизусть — те самые, выжженные в памяти, как клеймо. Он даже не сомневался, что номер не сменили. Фархад слишком ценил стабильность. Он верил в неё почти религиозно. Даже в таких мелочах, как связь, альфа предпочитал, чтобы всё оставалось на своих местах — под контролем. Под его контролем. Экран коротко вспыхнул, и в тишине комнаты раздались гудки. Каждый из них бил по нервам, как удары метронома, отсчитывающего не время, а расстояние до неминуемого. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось, но отменять вызов он не стал. Бежать было некуда, прятаться — бессмысленно. Всего несколько коротких гудков — и вызов приняли.

— Да, хабиби, — раздалось в трубке до болезненно знакомым голосом, тёплым и вязким, как мёд, в котором тонут насекомые. — Звонишь поблагодарить за цветы? Так сильно понравились?

— Как ты узнал, что это я? — титаническим усилием воли выдавил из себя Чимин, чувствуя, как горло стягивает невидимым жгутом. — Этот номер не записан на моё имя.

— Да, номер оформлен на твоего оленя, — пренебрежительно фыркнул Фархад, будто речь шла не о человеке, а о надоедливом аксессуаре. — Признаться, я разочарован твоим выбором. Получше альфы не нашлось?

— А что не так с Намджуном? — протянул Чимин, нарочно растягивая слова, будто проверяя их на прочность. — Он порядочный человек.

— Он бесхребетный слабак, — отрезал Фархад тоном, не терпящим возражений. — Стоило мне лишь слегка пошатнуть его бизнес, как он тут же начал лезть из кожи вон, пытаясь назначить мне встречу. Он передавал тебе от меня привет?

— Нет.

— Я почему-то так и думал, — альфа явно закатил глаза, и Чимин почти физически представил этот жест. — Этот недалёкий почему-то решил, что я говорил о том мальчике... Как его там? Юнги. Кстати! Знаю, что ты с этим омегой прямо-таки «подружки-подружки». Я ревную, хабиби. И, признаться, немного обескуражен.

— И чем же? — напрягся Чимин, кожей ощущая, как воздух вокруг становится гуще, тяжелее, словно перед песчаной бурей.

— При живом муже ты залез на другого омегу, — спокойно, почти лениво произнёс Фархад. — При мне такого не было.

Что? Что только что сказал Фархад? Мысль ударила, как пощёчина, — звонко, унизительно, с привкусом крови. Чимин даже не сразу вдохнул. В голове что-то щёлкнуло, и мир на секунду повело, будто под ногами разошёлся песок. Как? Как альфа мог узнать о нём и Юнги? Их никто не видел. Никто! Он был в этом уверен так же твёрдо, как в том, что солнце встаёт над пустыней. Если бы Фархад опирался лишь на истерику свёкра и его безумные обвинения, не говорил бы так спокойно, уверенно, с этим хищным, ленивым превосходством. Альфа не бросает слов на ветер, он бросает ножи и всегда знает, куда они летят. Значит, тому кто-то сказал. И этот кто-то... Чонгук? Имя всплыло в сознании резко, неприятно, как заноза под ногтем. Только Чонгук знал. Только Чонгуку он рассказал об этом. Но зачем Гуку говорить об этом Фархаду? Чтобы спасти собственную шкуру? Маловероятно. Чонгук спал с мужем альфы. А такого тот точно никогда не смог бы простить. Даже ради мести ему.

Получается... О как! Очередная мысль оформилась медленно, зловеще, как тень, выползающая на стену при закатном свете. Чимин едва заметно усмехнулся — сухо, без радости. В груди вместо паники появилось что-то холодное и липкое. Да, неожиданно. Очень хотелось бы думать, что он ошибся. Только вот факты налицо. Нужно поговорить с Чонгуком. Аккуратно так поговорить, чтобы не вызвать подозрений. Ладно. Как-то да будет.

— Почему молчишь, хабиби? — голос Фархада стал ниже, шероховатым, будто прошёлся по горлу наждаком. — Думал, я не узнаю? А я ведь знаю о тебе всё. Даже то, из какой чашки ты пил кофе сегодня утром.

Слова легли на кожу, как холодный песок пустыни — везде, в каждую складку дыхания. Чимин медленно выдохнул и потёр переносицу, словно этим жестом можно было стереть саму реальность.

— Зачем ты это делаешь? — глухо спросил он. — Раз ты знаешь, где я, приди и убей. Что тебя останавливает?

— Просто убить? После всего, что ты сделал? — Фархад усмехнулся, растягивая удовольствие, как хищник, играющий с добычей. — Мне этого мало. Ты заплатишь за всё. И нет, ни опиума, ни другой дряни тебе никто не даст. Ты умрёшь в ясном уме. Только от моих рук.

— Я всё ещё могу вернуть тебе деньги. Все. И даже больше, — поспешно произнёс Чимин. — Назови сумму.

— Мне не нужны деньги, Чимин-и, — коротко рассмеялся Фархад. — У меня их много. Попроси ты — я бы дал тебе всё. Сам. Но ты выбрал предательство. А его я не прощаю. Когда ты умрёшь, я закопаю твой прах в своём саду и посажу на том месте куст чайной розы. И каждый раз, глядя на цветы, буду вспоминать тебя, хабиби.

— Мило.

— И снова никакой благодарности.

— Значит, нам не договориться.

— Нет, — спокойно отрезал Фархад. — Око за око, Чимин.

— Я тебя услышал.

— Захочешь поговорить — звони, — почти ласково, с откровенной издёвкой добавил Фархад. — Я возьму трубку.

— Не сомневаюсь!

Связь оборвалась резко, оставив в ушах гулкую пустоту, будто кто-то захлопнул дверь в бетонном коридоре его черепа. Голова ныла — тупо, настойчиво, с тем особым привкусом боли, который появляется после сильных эмоций. Он позвонил, поддавшись порыву. Почти импульсивно. Не особо веря, что из этого выйдет хоть что-то, кроме очередной угрозы. И всё же разговор оказался куда продуктивнее, чем он ожидал. Вон даже «память» о нём пообещали увековечить. Причём с размахом. И, надо признать, с изрядной долей романтики. Чайная роза. На языке цветов — символ нежности, тонкой, почти хрупкой красоты и зарождающихся чувств. Не крикливая красная, которая орёт о страсти и крови, а тихая, говорящая полушёпотом, на уровне намёков и полутонов. «Я никогда тебя не забуду» — самое глубокое и при этом традиционное её значение. Память, верность, долгое присутствие даже после исчезновения. Вот уж сюрприз. Он бы никогда не подумал, что Фархад способен на такую сентиментальность. Почти трогательно. Почти приятно, если, конечно, забыть о мелочах вроде предстоящей смерти и собственного праха под корнями розового куста.

Хмыкнув, Чимин медленно выдохнул, позволяя иронии наконец-то хоть немного притупить тревогу, расползшуюся под рёбрами липким холодом. Ладно. С лирикой на сегодня было покончено. До ужина оставалось не так много времени, а значит, один крайне деликатный момент нужно было решить быстро и без лишних прелюдий. Он ещё раз окинул букет чёрных роз внимательным, почти оценивающим взглядом, как улику, как насмешку, как немой привет из будущего, и, не задерживаясь больше ни на секунду, развернулся.

Выйдя из комнаты и плотно прикрыв за собой дверь, Чимин направился по коридору прямо к спальне Чонгука. Шаги глухо отдавались в голове, словно подчёркивая напряжение. Разговор предстоял тяжёлый, возможно, даже опасный, но откладывать его дальше уже не имело смысла.

Переступив порог отведённой альфе комнаты, он натянул на лицо предельно доброжелательную улыбку и произнёс:

— Навёл марафет перед ужином?

— А нужно? — приподнял бровь Чонгук, привычно отставляя ноутбук в сторону.

— Не особо, — отрицательно покачал головой Чимин. — Скажи лучше, ты на кой рассказал Тэхёну, что я переспал с Юнги? Он же теперь мне жизни не даст.

— Такова твоя карма! — гаденько хихикнул Чонгук. — Нечего забирать у меня красивых омег!

— Я не стану этого комментировать, — отмахнулся Чимин. — Увидимся за ужином.

Не дожидаясь ответа, Чимин вышел из комнаты. Пальцы сами сжались в кулаки, а гнев, вязкий и горячий, медленно расползался под кожей, не находя выхода. Тэхён. Всё-таки Тэхён. И что теперь с этим делать? Пока не ясно. Но он разберётся. Обязательно разберётся. Другого варианта у него просто нет. А пока... Где там Юнги? Что-то он соскучился по этому омеге.