Тюльпаны в целлофане

Дом спал, будто затаив дыхание, укрытый ночной тишиной, похожей на плотный бархат. За окнами Эр-Рияд мерцал редкими огнями, словно пустыня, расшитая звёздами, но Намджун, не впечатлённый всей этой красотой, всё никак не мог сомкнуть глаз. В его голове, словно рассерженные, доведённые до предела осы, жужжали мысли — злые, настырные, не желающие складываться ни во что стройное, ни во что хотя бы логичное. Они кружили, жалили, возвращались по кругу, не оставляя ни секунды покоя. Возвращаясь домой, он надеялся выдохнуть, успокоиться, нащупать те самые тропинки, по которым можно было бы осторожно, не привлекая внимания, выйти к аль-Хамдани. Но вместо этого проблемы удвоились и навалились разом, тяжёлой грудой, будто на него рухнула не одна стена, а целый дом. Отодвинуть их на второй план не представлялось возможным. Пусть ему бы этого очень и хотелось.

Бизнес важнее омежьих истерик — это истина, выученная им давно, почти наизусть. Но когда эти «истерики» начинают выплёскиваться за пределы семейных стен, превращаясь в слухи, звонки и скандалы, оставаться в стороне становилось смертельно опасно. В Саудовской Аравии честь альфы — не пустой звук, а капитал, который копится годами и рушится за один вечер. Его честь уже страдала — тихо, незаметно, без свидетелей. Но после звонка папы свёкрам всё изменилось. Тайное стало почти явным. «То, что случилось вчера — это полностью твоя вина», — сказал ему Чимин. И, по сути, был прав. Перед тем как лечь спать на диване в кабинете, он почти полчаса говорил со свёкром, и всё это время покорно извинялся. Извините. Извините. Извините. Он повторил это слово столько раз, что во рту пересохло, а на языке осталась горечь, будто он пил слишком крепкий кофе без сахара. Он извинялся, но не за себя. И именно это бесило сильнее всего. Свёкор упрямо стыдил его за то, чего он не совершал, словно лепил на него чужие грехи, не заботясь о правде.

Объясняя отцу Юнги, что именно произошло, Намджун чувствовал себя ничтожеством. И не исключено, что именно так он и выглядел в глазах свёкра — слабым альфой, не способным удержать дом в руках. «Папа вошёл в комнату Юнги и всё неправильно понял», — оправдание звучало жалко. Особенно после весьма закономерного вопроса: «А папу твоего стучаться не учили?». И ведь свёкор был прав. Папа не должен без стука заходить в комнату Юнги. Это нонсенс. Абсурд. Нарушение всех возможных границ. Только вот сейчас, прокручивая произошедшее снова и снова, Намджун вдруг резко начал осознавать то, что Юнги никогда не переодевался в комнате. Никогда. Только в гардеробной. И всегда запирал дверь на замок. Раньше это казалось ему странным, мелочью, на которую не стоит обращать внимания. Мало ли, омега просто стесняется. Теперь же всё встало на свои места, словно фрагменты мозаики, которые он слишком долго игнорировал, но при этом не смел выбросить в мусор.

Ответы на вопросы, от которых он годами отмахивался, оказались до абсурда предсказуемыми. Вся проблема была в папе. И самое бесившее его в этом было то, что не вмешиваться теперь не получится. Не после того, как истинную личину папы увидели другие люди. Если сейчас ничего не предпринять, папа вновь и вновь будет качать права, расширяя границы дозволенного, пока однажды всё это не закончится плачевно. Для него — плачевно. И то, что папа у него один, а мужей может быть много, аргументом не будет. Не сейчас.

Приводя в дом Чимина, он понимал: легко не будет. Омега слишком прямолинеен, слишком остёр на язык, чтобы позволять себя унижать. Намджун искреннее переживал о том, как второго мужа воспримет сначала Юнги, а уж потом папа. Он ждал ревности, холодного соперничества, тихой войны за внимание. Но всё сложилось кардинально иначе. Юнги и Чимин отчего-то нашли общий язык — быстро и неожиданно легко. Чимин банным листом прилип к Юнги, а тот... не стал его отцеплять. Поначалу это даже радовало. Если омеги «подружились», значит, все его проколы как альфы останутся внутри семьи, не выйдут наружу. Единственное, чего он не учёл, — дурной пример заразителен. Чимин не станет беречь брак, в котором ему некомфортно. Омега не раз открыто заявлял, что подаст на развод, если к нему будут относиться плохо. И Юнги это видел. Каждый раз — из первых рядов. И вот результат. Впервые за все годы их брака Юнги заикнулся о разводе. А раз заикнулся — значит, думал об этом всерьёз. Юнги не бросается словами. Если сказал — сделает. И вполне возможно, следом за ним уйдёт и Чимин. Может, не сразу. Но уйдёт.

Решений у сложившейся ситуации было немного, но они всё же были. Первое, что пришло в голову, — это устранить яблоко раздора. Дать Чимину денег, оформить развод по-тихому и отправить омегу в Корею. На первый взгляд — идеальное решение. Но надолго ли? И какой ценой? Чимина он любил, действительно любил, пусть тот и не был «удобным», и потеря омеги не прошла бы для него бесследно. Чимин — ураган. Идеальное дополнение к тихой заводи по имени Юнги. И это ключевой момент. Если место второго мужа снова станет вакантным, папа вновь начнёт требовать брака с Сокджином. Если он сдастся и оформит этот союз — Юнги уйдёт. Теперь уж точно. И останется он с счастливым папой, добившимся своего, и омегой, которого не любит и вряд ли когда-нибудь полюбит. И дело тут было даже не в Сокджине.

Ким Сокджин — замечательный омега: умный, начитанный, воспитанный, по-своему красивый, пусть и весьма крупный, не в весе, а в комплекции. Немного старше — но это не критично. После смерти супруга омеги, не справившегося с болезнью, многие альфы предлагали ему брак. С его-то наследством — неудивительно. Но Сокджин ловко отказывал, прикрываясь то трауром, то обстоятельствами. Интерес тот проявлял только к Намджуну — и весьма откровенно. Когда на одной встрече папа заикнулся о втором браке, семья Сокджина и сам омега тут же дали понять, что это возможно. А он отшутился. Юнги бы такого удара не вынес. А потом появился Чимин, и всё пришло именно к этому.

Чимин... Его милый Чимин. Как бы Намджун ни пытался не думать о связи омеги с Хосоком, внутри всё равно кипел гнев. Чёртов Хосок прикасался к его омеге, трахал его, строил планы. Судя по реакции Хосока, их роман закончился крайне паршиво. И это наводило на мысль, что тем самым омегой, который несколько лет назад буквально растоптал Хосока, был именно Чимин. Из-за Чимина вся родня обходила Хосока стороной, избегая разговоров о браке и детях. Детях... Так, стоп! А в каком году родился сын Чимина? Эта информация точно была в документах, что у него были. Если ребёнку меньше двух лет — Хосок вполне может быть его отцом. Пресвятые небеса... Если это правда, он сорвёт джекпот. Ради такого можно даже закрыть глаза на блядство Чимина до брака. И главное — всё это не придётся выносить за пределы дома.

Если Чимин и правда родил от Хосока, Намджун костьми ляжет, но вернёт сына омеги. Юнги он об этом, разумеется, скажет. Хосоку — тоже. И вот тогда он заживёт. Прикрываясь ребёнком, он сможет манипулировать Хосоком, как только захочет. И это неслабо так играло ему на руку. Дело оставалось за малым: выяснить правду. Прямо спрашивать бессмысленно: раз Чимин не рассказал о ребёнке Хосоку, значит, и не собирается этого делать. Нужно действовать хитрее. Возможно — через Юнги. Сам Юнги родить не может, зато отдать всю свою нереализованную отцовскую любовь кровному племяннику — вполне. Папа, конечно, будет в бешенстве. Но это сейчас не главное. Тем более у него уже появилась одна любопытная мысль и насчёт папы. На другом конце страны, в небольшом городке, жил его дядя — старый друг папы. Раньше омеги часто виделись, но потом умер отец, а через год у дяди случился инсульт, и у него отняло ноги. С тех пор папа всё грозился поехать к дяде в гости. Чем не повод сделать это именно сейчас? Убрав папу из дома хотя бы на месяц, он сможет успокоить мужей. Дядя же немного вразумит папу. А когда тот вернётся, жить, возможно, станет легче. Да и, если говорить честно, ему было до жути любопытно посмотреть, как изменится дом и люди в нём — без диктатуры папы.

Кое-как дотерпев до утра, Намджун, с тяжёлой головой и мутным взглядом, попросил омегу из прислуги сварить ему кофе. Горький запах свежемолотых зёрен медленно расползался по комнате, но даже он не смог разогнать усталость, осевшую в теле, как песок после ночной бури. Взяв в руки телефон, он почти не колебался, набирая номер Хосока. Им есть о чём поговорить. Как и ожидалось, трубку на него взяли не сразу. Только после третьего вызова подряд шурин соизволил ответить привычным хамством:

— Ты время видел? А, пёс гулящий?

— Завидовать плохо, Хосок-а, — не стал хамством на хамство отвечать Намджун. — Есть парочка вопросов.

— Я не стану обсуждать с тобой свою личную жизнь, — всё верно понял Хосок. — Скажу только одно: держи Юнги подальше от этой суки. До свидания, надеюсь, ты сдохнешь в муках.

— Хосок... — потерев переносицу, протянул Намджун, но его уже никто не слушал.

Отложив телефон в сторону и отпив глоток обжигающе горячего кофе, Намджун не без раздражения попытался отмахнуться от навязчивого ощущения, будто от него что-то тщательно и намеренно скрывают. Горечь напитка легла на язык, но мысли от этого не стали яснее — наоборот, закрутились ещё плотнее, словно песчаный вихрь. Ещё вчера Хосок был готов говорить о своих отношениях с Чимином, почти рвался вывалить всё разом, а сегодня вдруг встал в позу молчуна, будто его рот зашили грубыми нитками. Почему так? Юнги попросил брата не болтать? Вполне возможно. Именно Юнги тогда оборвал Хосока на полуслове, буквально захлопнул ему рот. Но снова — зачем? Что такого прозвучало бы дальше, что ему знать не положено? Мысли упрямо возвращались к тем словам, словно застрявшим под кожей занозам: «шлюха» и «вор». Они крутились в голове, царапали сердце, оставляя после себя неприятное, тянущее чувство.

С «вором» он был более-менее спокоен — история со ста долларами была ему известна, и в этом месте пазл складывался без особого сопротивления. А вот «шлюха»... Это слово напрягало, тяжёлым грузом оседая в груди. Каков шанс того, что Чимин изменял Хосоку? Вполне реальный. И вполне достаточный, чтобы стать причиной разрыва. Могло ли так быть? Да. Но тогда почему Юнги упрекал брата совсем в другом — в попытке завести семью на стороне, не поставив родителей в известность? Это тоже тянуло на начало конца, причём куда более весомое, особенно зная норов Чимина. Слишком много предположений и ни одной твёрдой опоры. Одни догадки, которые наслаиваются друг на друга, как жажда в пустыне. Нужны факты. Только вот где их взять? Поговорить с Юнги? Логично. Омега утверждал, что узнал о романе брата и Чимина всего несколько дней назад, но когда Хосок вошёл в спальню и застал там Чимина, тот не выглядел удивлённым. Ни тени шока. Почему?

Юнги успел рассказать ему заранее? Зачем? Проверял, правда ли это? Тоже логично. Допустим, Хосок всё подтвердил. Тогда почему тот сразу не озвучил свою версию расставания? Почему не сказал, что именно произошло между ним и Чимином? Юнги не стал слушать? Или не захотел? Намджун задумчиво уставился в чашку, где тёмная поверхность кофе была спокойной и гладкой — совсем не такой, как хаос у него в голове. Хм... Вполне возможно, ответ где-то на поверхности, но он его впритык не видит. И это плохо. Так, ладно, начать можно и с малого. У него и без любовных драм Чимина есть к мужу один любопытный вопрос в лице привета от аль-Хамдани. С него-то он и начнёт.

Допив кофе и сунув телефон в карман свободных домашних штанов, Намджун поднялся из-за стола. Сердце билось чуть быстрее обычного — не от спешки, а от странного, почти мальчишеского чувства, будто он делает что-то запретное. Перебежками, стараясь не попасться папе на глаза, он двинулся вглубь дома, словно вор, крадущийся по собственному дворцу. Два коридора и одна лестница остались позади, будто их и не было. Мрамор под ногами был холодным, дом всё ещё дремал, храня утреннюю тишину, натянутую, как струна. Он шёл почти беззвучно, тенью скользя вдоль стен, и лишь у двери спальни Юнги на мгновение замер, собираясь с мыслями. Толкнув дверь, он тут же проскользнул внутрь. Комната встретила его мягким рассеянным светом и запахом утренней свежести. Юнги сидел за журнальным столиком — спокойный, собранный, будто всё происходящее касалось его лишь вскользь. Увидев мужа, он хрипло проговорил:

— Доброе утро, любимый. Прости, тюльпаны приедут чуть позже.

— Не страшно, — отложив в сторону новенькую книгу, мягко улыбнулся Юнги. — Прошлые только этим утром вынесли.

— Что читаешь? — спросил Намджун, присаживаясь на кровать напротив омеги и намеренно выбирая спокойный, почти ленивый тон. Сначала — разговор ни о чём. Потом — всё остальное.

— «Парфюмера».

— И как тебе? — удивлённо приподнял бровь Намджун.

— Любопытно, — после короткой паузы ответил Юнги. — Совсем не похоже на то, что я читал раньше. Многое... шокирует.

— Не ожидал от тебя такого выбора. Тебе кто-то посоветовал?

— Да, Чимин, — легко, без тени сомнений сказал Юнги.

— Не самый надёжный рекомендатор, — попытался пошутить Намджун.

— О да, — согласно кивнул Юнги, в глазах его мелькнула ирония. — Он ещё настоятельно советовал «120 дней Содома». Сказал, что там очень трогательная история любви. Но, знаешь, само слово «Содома» в названии меня слегка настораживает.

— И правильно настораживает! — невольно повысил голос Намджун. — Не нужно тебе это читать. Там одна грязь и разврат.

— А ты откуда знаешь? — прищурился Юнги, внимательно вглядываясь в лицо мужа.

— Случайно застал обсуждение этого «шедевра» на одном ужине.

— Вот как, — задумчиво покачал головой Юнги. — Учту. Но «Парфюмера» я всё-таки дочитаю. Пусть и конец там, говорят, не самый светлый.

— Юнги... — прокашлялся Намджун, ощущая, как внутри всё собирается в тугой узел. — А откуда ты знаешь Фархада аль-Хамдани?

— Я его не знаю, — нахмурился Юнги. — Почему ты спрашиваешь?

— Аль-Хамдани просил передать тебе пламенный привет, — осторожно сообщил Намджун, не сводя с мужа взгляда.

— Вот прямо-таки мне?

— Моему супругу.

— Странно, — задумался Юнги. — Возможно, меня ему представлял будущий свёкор Хосока. На тех встречах было много влиятельных людей из Дубая. Я мог просто не запомнить.

— Вполне возможно, — хмыкнул Намджун, хотя мысль «мог не запомнить» плохо вязалась с внимательной памятью Юнги. — Я звонил твоим родителям. Извинился.

— Знаю, папа уже рассказал, — посмотрел на альфу Юнги. — Намджун, ты решил, что будешь делать со свёкром? Я не желаю ему зла, но больше терпеть издевательства не стану. Отец сказал, что заберёт меня по первому моему зову.

— Юнги, не говори так, — опустил взгляд Намджун. — Я люблю тебя.

— Этого мало, — хрипло ответил Юнги. — Я принял Чимина, твоего второго мужа, и готов строить с ним семью. Это было непросто. Ради нашего общего будущего я переступил через гордость. Почему ты не можешь сделать то же самое?

— Я отправлю папу к дяде. На месяц, — твёрдо сказал Намджун. — Пока он будет там, я всё улажу. Обещаю.

— Будь так добр.

— Юнги... — напрягся Намджун. — Я не могу не спросить.

— Про Хосока и Чимина?

— Да.

— Тебе не о чем беспокоиться, — голос Юнги прозвучал холоднее, жёстче. — Хосок много и красиво говорил, многое обещал, не задумываясь о последствиях. Я не понимаю, на что он рассчитывал, пытаясь обуздать Чимина и сделать из него покорного любовника.

— Это Чимин тебе сказал?

— Сначала он. Потом и Хосок нехотя, но подтвердил.

— Это всё, что мне нужно знать?

— Да, — кивнул Юнги. — Ты знал, что у Чимина были альфы до тебя. Нет смысла делать из этого трагедию. Пусть прошлое остаётся в прошлом. Хосок болтать не будет. А если начнёт, я поговорю с родителями, они ему устроят!

— Юнги... — намеренно сделал паузу Намджун. — У Чимина есть ребёнок. Маленький. Год и пять месяцев. Я ни на что не намекаю, но раз вы близки, спроси его об отце малыша. Цифры слишком... говорящие.

— Ты думаешь... — опешил Юнги. — Это не может быть сын Хосока! Брат бы не бросил своего ребёнка.

— А если он просто не знал?

— Маловероятно, — после паузы признал Юнги, — но я спрошу.

— Спасибо, любимый.

— Не за что. Такие вещи нужно прояснять сразу.

— Полностью согласен, — мягко улыбнулся Намджун. — Отдыхай. Мне нужно сделать несколько звонков.

Поднявшись на ноги и легко коснувшись губ Юнги нежным, почти осторожным поцелуем, Намджун вышел из комнаты. Он двигался по дому тихо, словно по минному полю, всеми фибрами души надеясь добраться до кабинета без непредвиденных столкновений в лице папы. Сейчас ему было жизненно необходимо остаться наедине с собственными мыслями, не растеряв их под чьим-то тяжёлым взглядом или резким словом.

С родителем он обязательно поговорит — жёстко, прямо и без привычных уступок. Но позже. Сейчас перед ним лежало слишком много открытых вопросов, требующих холодного расчёта и ясной головы. Дом, ещё недавно казавшийся надёжной крепостью, медленно трещал по швам, и Намджун отчётливо понимал: если он не возьмёт ситуацию в руки прямо сейчас, завтра ему может уже не остаться, что спасать.