Тюльпаны в целлофане

Неожиданная, почти оглушающая тишина в коридоре давила сильнее любого крика. Она ложилась на плечи тяжёлым одеялом, заставляя насторожиться, вслушиваться в каждый шорох. Ещё каких-то двадцать минут назад свёкор орал, словно обезумевший: бросался на всех, размахивался руками, срывался в истерику — снова и снова, как заезженная пластинка. А потом... вдруг замолчал. Резко, без перехода, будто в его голове щёлкнули рубильником. Скандал захлебнулся, свёкор затаился, перед этим непривычно вежливо переговорив с полицией. Казалось бы — буря прошла, небо прояснилось. Но Чимин слишком хорошо знал этот тип затишья. Это было не спокойствие, а пауза хищника перед прыжком. Старый интриган просто ушёл в тень. Ушёл, но не перестал следить. Это молчание было показательнее любого крика. Нет, он и раньше подозревал, что свёкор — первоклассный актёр и виртуозный манипулятор, но лишь сейчас получил наглядное подтверждение. От Чонгука он узнал, что свёкор уже говорил с Намджуном и тот, судя по всему, был в ярости от происходящего. И что-то подсказывало ему, что отнюдь не он и Юнги были причиной такого гнева.

Свёкор в очередной раз перешёл грань — не только дозволенного, но и элементарного здравого смысла. Позвонив родителям Юнги и закатив тем грандиозный скандал, тот подставил под удар прежде всего Намджуна. Не Юнги, а главу семьи. И Чонгук весьма ловко, пусть и косвенно, намекнул на это Намджуну, в ссоре со свёкром сделав акцент на том, что глава этой семьи не старый маразматик, а альфа. Такого оскорбления свёкор не простил бы никогда и, разумеется, донёс об этом сыну. Причём в деталях! Теперь дело оставалось за малым: дожать Намджуна. Во всех смыслах этого слова. С этим он без проблем справится, тем более что ничего постыдного свёкор на деле не лицезрел. Он уже знал, как преподнесёт всё «любимому» мужу и какую обиду разыграет буквально из воздуха. Главное — принять удар на себя и максимально обезопасить Юнги. Омега и так эмоционально нестабилен из-за течки, хватит на сегодня потрясений.

Украдкой взглянув на притихшего Юнги, Чимин невольно замер. До этого совершенно разбитый, омега теперь выглядел довольно... собранным. Слёзы высохли, руки перестали дрожать, а взгляд стал тяжёлым — пугающе ясным и осмысленным. Внутри что-то болезненно ёкнуло. А что, если это и есть настоящий Юнги? Не тот мягкий, покорный, вечно всё прощающий, а тот, в которого когда-то влюбился Намджун. Слуги поговаривали, что, появившись в этом доме, омега был совсем иным: гордым, знающим себе цену, болезненно чувствительным к личным границам. Ни Намджун, ни свёкры не смели повышать на него голос — тот бы этого просто не стерпел. Но после смерти отца Намджуна всё начало меняться. Свёкор методично ломал омегу морально, Намджун предпочёл ничего не замечать, а родной папа отчего-то решил, что сын должен молчать и быть «мудрее». И вот он результат, как говорится: на лицо. Но! У того, что имеет начало, всегда есть и конец! Лимит рано или поздно будет достигнут.

Юнги слишком долго играл роль покорного пёсика. Умело играл. Без намёка на фальшь. Но в последнее время всё чаще Чимин начал замечать трещины в этом образе. Да, приклеенная к нервным окончаниям покорность никуда не делась, но даже сквозь неё начинало пробиваться хрупкое, неуверенное «нет». Призрачное — но живое. И это радовало. Когда он только приехал в этот дом, Юнги был с ним безупречно вежлив и приветлив, хотя внутренней симпатии явно не испытывал. Ещё бы: возлюби ближнего своего — это явно не про любовника мужа. Теперь же омега начал повышать на него голос, огрызаться, не скрывать своих истинных эмоций и, да, периодически закатывать глаза. И это вызывало в нём странную, почти болезненную эйфорию, опьяняющую сильнее самого выдержанного вина.

Юнги вдруг начал казаться ему арабской версией бакэнэко — того самого кота из японских легенд. Считалось, что обычный кот становится бакэнэко, если прожил достаточно долго, слишком много вытерпел или если хозяин обращался с ним жестоко. Юнги подходил под все пункты. Чимин почти грезил тем, чтобы бакэнэко в омеге наконец проснулся и перегрыз глотки всем, кто посмел его ломать. И желательно — до того, как до него самого доберётся Фархад. Ведь существовала ещё одна легенда: если бакэнэко перепрыгнет через свежий труп, тот оживёт. Ему бы это очень пригодилось. Даже если воскресший он будет плясать, словно марионетка на нитях, под чётким руководством омеги. Юнги бы его не обидел. В этом он не сомневался ни на мгновение. Юнги — хороший человек, попавший в дурную компанию, но при этом сохранивший себя и свои принципы. Ну вот, ещё одно доказательство того, что омега — бриллиант!

— Всё будет хорошо, — не выдержав тишины, выдохнул Чимин. — Я всё решу.

— Не сомневаюсь, — фыркнул Юнги, небрежно отбросив от себя маленькую подушку. — Ты у нас искусный лжец.

— А ты сладкая конфетка.

— Только ляпни сейчас какую-то пошлость, и я тебя ударю!

— О, неужели... — наигранно охнул Чимин, схватившись за сердце. — БДСМ? Хочу, чтобы ты меня отшлёпал!

Не без удовольствия глядя на то, как Юнги обречённо закатывает глаза, Чимин просто не мог усидеть на месте! Ну вот как можно быть таким соблазнительным, совершая самые обыденные, почти скучные движения? Просто дышать, просто хмуриться, просто жить и при этом выглядеть так, будто мир обязан замереть и смотреть. Даже он так не умеет, а ведь соблазнённых на его счету было предостаточно. Чёрт возьми, ещё немного, и он откроет фан-клуб имени Мин Юнги. С членскими билетами, пожизненным абонементом и правом смотреть из первого ряда. Если бы не маячившая где-то на горизонте мучительная и крайне нежелательная смерть, он бы не раздумывал ни секунды, отбил Юнги у Намджуна и увёз куда-нибудь в Таиланд. Подальше от дворцов, интриг и чужих ожиданий. И как же счастливо они могли бы там жить — лениво, солнечно, почти неправдоподобно. Юнги бы щурился от света, ворчал и всё равно улыбался, а он каждый день удивлялся бы тому, как легко оказывается дышать, когда рядом кто-то по-настоящему дорогой и любимый.

Набрав в грудь побольше воздуха, Чимин только было хотел выдать очередную пошлость из разряда тех, что сами слетают с языка, что-нибудь вроде: «Тебе не слишком твёрдо сидеть на постели, моё лицо куда мягче, присаживайся и желательно без трусиков», как дверь внезапно распахнулась, и на пороге появился Намджун. Хмурый, злой и до странного измотанный, будто того только что прокатили по всем кругам ада без права на передышку. Окинув усталым взглядом своих омег, альфа тяжело выдохнул и проговорил:

— Ну и что тут произошло? Крайне любопытно услышать вашу версию.

— Я по-дебильному пошутил, а твой папочка, больной на голову ублюдок, устроил непойми что, — моментально растеряв весь любовный настрой, выдохнул Чимин, посмотрев альфе в глаза. — Я в шоке, Намджун.

— И как же именно ты пошутил? — явно через силу «проглотив» оскорбление в сторону любимого папочки, спросил Намджун.

— Я принёс Юнги чай, а он сидит на кровати хмурый и бледный, ну я и решил поднять ему настроение, — ответил Чимин, не меняясь в лице. — Шутки мои его почему-то не впечатлили, вот я и решил его немного пощекотать.

— Пощекотать? — приподнял бровь Намджун. — Чимин, тебе что, пять лет?

— Чуть больше, — специально глупенько хихикнул Чимин. — Только вот я не рассчитал, что он чертовски слаб из-за течки, вот и случайно завалил его на постель. Он лежит подо мной, явно охреневший в край, и тут твой папочка как запрётся в комнату и сразу орать! Клянусь, Намджун, его слышали все соседи. Чонгук силой вывел его в коридор, ибо он начал распускать руки. Тут такое было... Страшно вспоминать. Про родителей Юнги я вообще молчу. Бедные люди, такого наслушались. Ты позвонишь им? Явно нужно объясниться.

— Позвоню, — сухо промолвил Намджун, делая только ему понятные выводы. — Но с этого момента я не хочу видеть вас рядом друг с другом ближе, чем на сто метров.

— С какого это перепуга? — не сдержавшись, повысил голос Чимин. — Себе запрещать будешь, милый. Твой папаня окончательно попутал берега, возомнил себя главой семьи, ходит по дому, везде свой нос суёт, решает, кого нужно выгнать, а когда заселить, а ты ему потакаешь. То, что случилось вчера, — это полностью твоя вина. Давно нужно было поставить его на место!

— Чимин, ты забываешься! — злобно рыкнул Намджун, сжав кулаки. — Из-за тебя разразился весь этот скандал! Из-за тебя мне придется извиняться перед свёкрами!

— Из-за Чимина? Серьёзно? — разочарованно прыснул Юнги. — Это из-за него ты бросил меня в течку? Из-за него твой папа годами изводит меня? Из-за него я не могу побыть в одиночестве даже в собственной спальне? Из-за него я слышу оскорбления чаще, чем своё имя? Не разочаровывай меня, Намджун! Хочешь справедливости, запрети папе подходить к нам ближе, чем на сто метров! Вчера ничего страшного не произошло! Мы шутили! Все те дни, что тебя не было, именно Чимин поддерживал меня! И это твоя благодарность?

— Юнги, ты вообще себя слышишь? — опешил Намджун и даже не попытался этого скрыть. Правда глаза колет? Ну-ну...

— Слышу, — уверенно кивнул Юнги. — И хочу, чтобы ты тоже меня услышал. Всё то время, что мы в браке, я всегда с предельным уважением относился к свёкру и всячески пытался сгладить все недопонимания. Но после того, что он вчера наговорил моим родителям, я больше молчать не стану! Намджун, в этот раз ты не усидишь одной задницей на двух стульях. Ты либо решишь этот конфликт, либо я всерьёз подумаю о расторжении брака.

— О чем ты подумаешь? — не по-доброму прищурился Намджун. — Это тебя Хосок надоумил?

— Причём тут Хосок?

— А без Хосока в таких вопросах никак!

— Кто сказал «Хосок»? — раздался у распахнутой двери знакомый, насмешливо-весёлый голос. — В чём я уже опять виноват?

— В том, что родился, — не смог промолчать Чимин. А ведь стоило бы! Ой, что сейчас будет...

— Рот закрой, Чимин, — мгновенно помрачнел Хосок, зыкнув на омегу. — Я не с тобой разговариваю.

«Рот закрой», — и вот она, вся любовь, уложенная в три сухих слова, будто крышка гроба захлопнулась над чем-то ещё тёплым. Не то чтобы Чимин ждал от Хосока улыбок, радостных объятий или хотя бы тени прежнего тепла, но и к такой оголённой грубости он тоже оказался совершенно не готов. Эта сторона альфы была ему незнакома, словно он смотрел на человека через треснувшее стекло и видел искажённое отражение того, кого когда-то знал. Того Хосока, в которого он когда-то влюбился, больше не существовало. Тогда в Японии альфа был лёгким, почти солнечным: говорил мягко, голосом, который ложился на слух, как тёплый плед, смеялся легко и смотрел без этой тяжёлой, злой тени в глазах. А сейчас перед ним стоял кто-то совсем другой — жёсткий, колючий, с выражением лица, будто мир задолжал ему слишком много и слишком давно.

Что ж, за что боролись — на то и напоролись. Фраза старая, избитая, но в этот момент она резала правдой больнее ножа. Грустно всё это. До смешного грустно. Впрочем, не суть важно. Через пару минут он окажется на улице, дверь захлопнется за спиной, и всё, наконец, закончится, как плохо сыгранный спектакль, от которого остаётся лишь головная боль. Радоваться бы, да только как-то совсем не весело. Нужно контролировать эмоции. Сейчас — это главное.

— Ты ничего не попутал, Хосок? — сквозь зубы процедил Намджун, поворачиваясь к альфе лицом. — Кто тебе позволит так говорить с моим мужем?

— Факт того, что он — мой бывший, — отмахнулся Хосок, заходя в комнату. — Ещё по совместительству вор и та ещё шлюха.

— Повтори? — второй раз за последние несколько минут обомлел Намджун.

Ну вот и всё... К этому моменту, по сути, всё и шло. Он готовился к нему заранее, приучал себя к мысли, выстраивал внутри защитные стены — так почему же сейчас так страшно и так противно, будто эти стены рассыпались от одного слова? Хосок ведь не солгал. Сказал всё прямо, без прикрас, как режут — ровно и по живому. Принять бы это молча, не заостряя внимания, не давать чувствам выхода... Да только не получается. Обида гложет, медленно и упрямо, словно ржавчина, разъедающая металл изнутри. Да, он не святой, никогда им не был. Но почему Хосок спускает всех собак именно на него одного? Почему так удобно забывает о собственных «подвигах» и «достоинствах», будто они к делу не относятся? Оказывается, оскорблять того, кому когда-то клялся в любви, до безобразия просто — стоит лишь захотеть.

Чимин знал об этом и раньше, понимал головой, сам подобным временами грешил, но сейчас почему-то всё воспринималось куда острее, ярче, болезненнее, словно нервы оголились и каждый звук бил прямо по ним. Нужно взять себя в руки. Выпрямить спину. Поднять подбородок. Если уж уходить, то с достоинством, не позволяя никому видеть, как внутри всё крошится в пыль. Жаль только, что проучить свёкра так и не получилось. Этот незакрытый гештальт будет преследовать его даже после смерти. Может, податься в призраки? Чем не решение?

— Оскорбляя омегу, к которому у тебя когда-то были чувства, ты этим унижаешь в первую очередь себя, Хосок, — поднявшись с постели и расправив одежду, проговорил Юнги, заграждая Чимина собой. — Впредь выбирай выражения.

— Ты защищаешь его? — подавился воздухом Хосок. — Серьёзно?

— Зачем ты пришёл? — проигнорировав вопрос, осведомился Юнги. — Я сейчас не в состоянии принимать гостей.

— А я мог не прийти? — приподнял бровь Хосок. — Отец вчера полвечера отпаивал папу успокоительными! Столько хамства за один короткий звонок они ещё никогда не слышали.

— Намджун с этим разберётся, — тоном, не терпящим возражений, произнёс Юнги. — Давай на этом закончим. Как только мне станет легче, я позову тебя в гости.

— Ладно, — на удивление не стал спорить Хосок. — Но на вопрос Намджуна я всё же отвечу. С Чимином мы знакомы уже давно...

— И это не суть важно, — прервал брата Юнги. — Выходя за Намджуна замуж, Чимин не знал, что я твой брат, а вот Намджун прекрасно знал, что он не невинен. Здесь больше обсуждать нечего.

— Разве? — совсем невесело прыснул Хосок.

— Ты хочешь поговорить о том, как предлагал омеге-иностранцу завести семью на стороне? О том, как просил родить тебе ребенка? Этому тебя учили отец и папа?

— Юнги, эта сука ладно стелет, — взяв брата за руку, выдохнул Хосок. — Только грош цена его словам.

— Как и твоим, — потупил взгляд Юнги. — Я выслушаю твою версию. Но не сегодня. Я слишком устал и хочу побыть один.

— Я понял, — нехотя отпустил брата Хосок. — Давай пообедаем вместе, когда течка закончится. Нам нужно серьёзно поговорить. Звони в любое время, я отвечу.

— Договорились.

Из-за спины Юнги, наблюдая за тем, как Хосок покорно отступает и исчезает за дверью, Чимин всё никак не мог понять, жив он или мёртв. В голове стоял гул, как будто после удара, а реальность ощущалась смазанной, ненадёжной. Омега заступился за него. Не просто встал рядом — он встал вперёд, подставив под удар себя, и сделал это так выверенно, так точно, словно с самого начала просчитывал каждый шаг. Юнги удержал Хосока от лишних слов, от того самого, что могло бы превратить ситуацию в необратимую катастрофу. Да, Намджун всё же узнал о его романе с Хосоком — неприятно, проблемно, но пока ещё не смертельно. Самое опасное так и осталось невысказанным. Разъяснения про «шлюху» и «вора» не прозвучали вслух, не легли ядом на воздух. Пока всё это выглядело лишь как вспышка злости обиженного альфы, потерявшего контроль. У него всё ещё оставался шанс. Тонкий, зыбкий, как лёд в пустынную ночь, но шанс сохранить отношения с Намджуном. Вот только нужно ли ему это?

— Как давно ты знаешь о Чимине и Хосоке? — посмотрев Юнги в глаза, прямо спросил Намджун, напрочь игнорируя присутствие самого Чимина.

— Два дня как, — на удивление правдоподобно ответил Юнги. — Я показал Чимину наше с братом совместное фото, он был в ужасе. Неприятное совпадение.

— И это ещё мягко сказано, — себе под нос прыснул Намджун. — Как давно были эти отношения?

— Больше двух лет назад, — торопливо отозвался Чимин. — Мы пересеклись в Японии.

— Ты точно не знал про родство Юнги и Хосока, выходя за меня замуж? — наконец переведя взгляд на Чимина, осведомился Намджун.

— Нет, Хосок не называл мне имени брата, — отрицательно покачал головой Чимин. — В разговорах всегда звучало лишь «Малыш Ги».

— Как всё закончилось?

— Я узнал, что у него на родине есть жених и всё идёт к свадьбе, — нервно потёр переносицу Чимин. — Я стащил у него из кошелька сто долларов и вернулся в Корею. Больше мы не виделись.

— Ясно, — кивнул Намджун. Но «ясно» явно ничего не было. — Мне нужно подумать. Поговорим позже.

— Конечно, — выдавил из себя улыбку Юнги. — Постарайся поспать, выглядишь уставшим.

Кивнув в ответ на слова мужа, Намджун ничего не сказал. Лишь развернулся и вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь и оставляя своих омег наедине. В комнате тут же повисла тишина. Она тянулась, густая и неловкая, словно воздух внезапно стал слишком плотным для дыхания. Лишь спустя несколько неожиданных минут Юнги наконец поднял взгляд и, выдохнув, будто решаясь сделать шаг через невидимую черту, проговорил:

— Я позвоню Хосоку и попрошу ничего не рассказывать Намджуну.

— Спасибо, — отозвался Чимин, мало веря, что это чем-то поможет.

— Всё будет хорошо. Придерживайся сказанного ранее. То, что Намджун не закатил скандал, — хороший знак.

— Как скажешь.

— Иди отдыхай.

— Что, даже не поцелуешь? — не смог промолчать Чимин.

— Поцелую, но не сегодня.

— Вот так всегда!

Натянув на лицо максимально обиженное выражение, Чимин вышел из комнаты Юнги и неторопливо поплёлся к себе. В то, что всё закончится хорошо, ему верилось с трудом, но даже иллюзия отсрочки была ценна. Любое выигранное время — это плюс в копилку прожитых дней, пусть и украденных у судьбы. Шагая по длинному коридору, он старался ни о чём не думать, не прокручивать произошедшее, не разбирать слова на осколки. Просто шёл, словно по инерции, пока не оказался в собственной спальне. Закрыв за собой дверь, он машинально поднял взгляд и невольно замер.

На столе стоял роскошный букет роз. Чёрных, как ночь без луны, без намёка на утро. Красивых до пугающей безысходности. Только вот... Намджун бы никогда не выбрал такие цветы. Не для него. Осторожно подойдя ближе, Чимин заметил небольшую карточку. Взяв её в руки, он лишь чудом смог сдержать рвущийся на свободу крик, прочитав:

«Я куда ближе, чем ты думаешь, хабиби. Бежать некуда.

Фархад.»