Тюльпаны в целлофане

Всё пошло не по плану, и это ещё мягко сказано. Кутаясь в мягкий плед, Юнги чувствовал себя таким разбитым, будто по нему несколько раз прокатился доверху гружёный товарный поезд, оставив вместо тела одну усталую тяжесть и звенящую пустоту. Сладко спящий в его постели Намджун напрягал, словно чужое дыхание в тишине. Чимин, виновато поглядывающий на него из-под ресниц, — тоже, будто тихий укор, который невозможно было не услышать. Да, они просчитались. Сильно. Грубо. По-крупному. И пусть на деле не случилось ничего катастрофического, мир не рухнул и стены не пошли трещинами, на душе всё равно было липко и муторно, словно после прикосновения к чему-то грязному, что не смывается ни водой, ни временем. Секс с Намджуном не был для него ни новизной, ни чем-то запретным — тело знало альфу, как море знает луну. Но в этот раз близость ощущалась как-то иначе: неправильно, шероховато, почти грязно, словно знакомая мелодия вдруг зазвучала фальшиво.

Умом он понимал, что Намджун ни в чём не виноват — альфа взял то, что его мужья сами подали ему в ладонях, как тот же бокал вина. Только легче от этого не становилось. В голове, будто заевшая пластинка, снова и снова крутились слова: «Готов покататься на моём члене первым?», «Первому мужу — первый оргазм». Они цеплялись за сознание, как колючки за ткань, и каждый раз царапали изнутри. Складывалось такое ощущение, что альфа начал с него не из нежности и не из желания, а из холодного расчёта, будто боялся, что Юнги передумает, ускользнёт, разрушит всё ещё до того, как удовольствие успеет расцвести между их телами. И от этой мысли внутри становилось зябко, несмотря на тепло пледа и тяжёлое дыхание ночи. Разочарование. Да, это опять оно. Дальше будет хуже. Решение нужно принимать уже сейчас. Только вот готов ли он?

— Юнги... — шёпот Чимина коснулся его почти невесомо, как тёплый ветер, осторожно ступающий по воде. Омега придвинулся ближе так несмело, словно боялся спугнуть тишину. Ну или разбудить их общего мужа.

— Даже не думай извиняться, — сквозь зубы процедил Юнги, не глядя на омегу.

— Это моя вина... — окончательно поник Чимин, словно хрупкий стебель под тяжестью дождевой капли.

Рвано выдохнув, Юнги устало опустил голову и, прикрыв глаза, великодушно позволил мраку под веками укрыть себя от ненужных мыслей и раздражения. Виноват ли Чимин в том, что случилось? Нет. Ни в малейшей степени. Да, идея приманить альфу групповушкой принадлежала именно ему, но омега это лишь предложил, не настаивал. Он мог отказаться, мог остановить всё одним словом, одним жестом, мог развернуться и уйти. Но не сделал этого, поверив в их «хитрый» замысел. Да и как тут было не поверить? План выглядел надёжным, как швейцарские часы: поманить и напоить. Всё предельно просто, как математика в первом классе школы. Беспокоиться не о чем, ещё и с планом «Б» в лице свёкра, спрятанным, как кинжал в рукаве. Только вот судьба, как насмешливый рассказчик, решила переписать сюжет, не уведомив при этом их.

С самого начала всё пошло не так. Намджун банально не стал играть по их правилам. Альфа не пил, не медлил, не разыгрывал прелюдию, а просто взял и сразу перешёл к «сладкому». И вот тут бы хорошо перейти к плану «Б», но увы и ах — очередной просчёт. Свёкор не ворвался бурей, не поднял крик, не разрушил происходящее. Всё осталось на своих местах, слишком на своих. Намджун взял его прямо в джакузи, под пристальным взглядом Чимина, и уже собирался продолжить — только вот уже с Чимином и у него на глазах. И, вероятно, довёл бы задуманное до конца, если бы тихая фраза Чимина, что так вовремя рассекла воздух: «Юнги, ты что, трезвеешь?». Трезветь ему было нельзя. Не сейчас, когда «медведь» дорвался до «мёда». Поэтому в ход вновь пошло вино — густое, тягучее, как ночь. И на этот раз оно подействовало безупречно: альфа уснул, так и не дотянувшись до второй цели. И Юнги неожиданно поймал себя на том, что рад этому почти болезненно. Маниакально.

Да, он не хотел видеть, как Намджун касается Чимина. Совсем не хотел. И дело тут было вовсе не в альфе. Дело было в самом Чимине. Наблюдая за тем, как губы Намджуна касаются восхитительно пухлых губ омеги, как пальцы мужа скользят по нежной смуглой коже, он вдруг с пугающей ясностью осознал то, что делиться Чимином не намерен. Ни сейчас. Ни потом. Ни с кем. Чимин — только его. Лишь ему позволено целовать эти мягкие губы, словно созданные для прикосновений. Лишь ему — чувствовать, как тело омеги отзывается на ласку, как дыхание сбивается, как взгляд мутнеет от наслаждения. Только к нему Чимин должен тянуться, как росток к единственному источнику света. Желание обладать вспыхнуло в нём резко, как спичка в темноте. Хотелось пришить Чимина к себе — крепко, намертво, толстыми нитями судьбы, чтобы ни время, ни люди, ни сама жизнь не смогли разорвать этот шов.

И от силы этого во всех смыслах запретного чувства становилось тревожно. Раньше он не знал за собой ни ревности, ни жадности, ни стремления удерживать. Он был спокойным, уравновешенным, прозрачным, как гладь воды без ветра. Но рядом с Чимином внутри поднимался шторм. Словно в глубине души просыпалось существо, которому всегда мало — сколько бы ни дали. По-хорошему следовало бы остановиться. Сделать шаг назад. Остыть. Вернуться к прежнему себе — разумному, собранному, безопасному. Так было бы правильно. Вот только правильность вдруг показалась ему пустой оболочкой. Он хотел Чимина. Целиком. Во всех смыслах этого слова. Хотел просыпаться рядом, жить рядом, стареть рядом. Хотел дом — тихий, тёплый, наполненный голосами. Хотел ребёнка. Эта мысль жила в нём давно, как скрытая звезда под дневным небом. Он так долго и яростно мечтал стать папой, что теперь сама возможность жгла изнутри сладким огнём. В ребёнке Чимина текла и его кровь тоже. И это пьянило сильнее любого вина.

С тех пор как «минералы» начали приносить щедрый доход, он всё чаще думал о будущем, о том, кому однажды достанется всё, что он и Хосок выстроили из труда, воли и упрямства. Любому делу нужен наследник, как дереву нужны корни. Да, он мог бы оставить всё будущим детям Хосока, и когда-то всерьёз допускал это, но передать созданное своему ребёнку... это совсем другое. Более глубокое. Тихое. Правильное сердцем. Да, Сонхву он не носил под сердцем и в зачатии участия тоже не принимал, это и не суть важно. Иногда родитель — это тот, кто остаётся. Кто держит за руку. Кто учит дышать сквозь страх. И от этой мысли внутри поднималась буря, тяжёлая и прекрасная, как грозовое небо. Он хотел этого. Хотел семью. Настоящую. Цельную. Где будут двое — и ребёнок. Двое. Не трое. И плевать на пол этих двоих. Будь дедушка жив, он бы обязательно его поддержал.

— Ты ни в чём не виноват, — наконец произнёс Юнги, и голос его прозвучал тихо, но твёрдо, как вода, что после бури вновь становится гладью. — Мы добились своего. На этом всё. Портал в Содом и Гоморру закрыт навеки.

— И хорошо, — неопределённо повёл головой Чимин, будто стряхивая с мыслей остатки смущения. — Не хочу больше видеть, как тебя касается кто-то другой. Я ревную. Лучше меня тебя всё равно никто не приласкает.

Что? Юнги замер, словно время вдруг запнулось на полуслове. Слова упали между ними мягко, но вес их оказался тяжелее камня. Воздух в груди застыл, дыхание стало осторожным, почти боязливым. Чимин... ревнует? Его? К Намджуну? Мысль вспыхнула внутри, как внезапная искра в темноте, и от неё по венам разлилось тёплое, тревожное сияние. Неужели он не один здесь тонет в этих странных, незваных чувствах, что подступили тихо, как прилив, а теперь накрывают с головой? Неужели всё это — не одностороннее безумие, не игра воображения, не ловушка собственного сердца? Если это правда, если Чимин и вправду чувствует то же самое — значит, мечты больше не выглядят хрупкими воздушными замками. Значит, они могут обрести стены, крышу, дыхание. Дом. Тишину. Утро на двоих. И, может быть, даже больше.

— И вот опять ты всё свёл к сексу, — закатил глаза Юнги, устало, но уже без прежней злости. В его голосе мелькнула тёплая насмешка, как солнечный блик на воде. Горбатого могила исправит... хотя, если речь о Чимине, то даже у могилы могут возникнуть сомнения.

— Пошли поужинаем? — скосив взгляд на тихо похрапывающего альфу, шёпотом предложил Чимин. — Домогаться тебя при Намджуне — это уже совсем дурной тон. Даже для меня.

— Идём, — после короткой паузы кивнул Юнги. Ему и правда хотелось выйти из этой комнаты, где воздух всё ещё хранил тепло чужих тел и обрывки недавних ощущений. — Мне нужно немного свежего воздуха.

— А мне — выпить, — вздохнул Чимин так мечтательно, будто речь шла не о вине, а о спасении души.

— Ты только что пил, — нахмурился Юнги, прищурившись. — Причём весьма старательно.

— Юнги, чтобы меня по-настоящему пробрало, нужно минимум три бутылки вина.

— Сколько? — опешил Юнги, глядя на омегу так, словно тот признался в преступлении, а не в алкоголизме. — Столько даже Намджун не осилит.

— Не сказал бы, что это много, — беспечно пожал плечами Чимин. — Вино — не водка. Оно как разговор: сначала ласкает, потом кружит голову.

— Чай, — отрезал Юнги тоном человека, выносящего окончательный приговор. — Единственное, что тебе сегодня светит.

— Сядешь мне на лицо? — невинно уточнил Чимин, склонив голову набок с таким видом, будто спрашивал о погоде. — Иначе я не согласен на чай.

— Сяду, — спокойно ответил Юнги. — Но не сейчас.

— Тогда и чай не сейчас! — вскинулся Чимин с таким видом, будто только что провозгласил государственный указ.

— Спорить со мной бесполезно, — нахмурился Юнги, поднимаясь на ноги. — Сегодня мы будем пить чай в саду.

— А завтра ты сядешь мне на лицо в винном погребе? — невинно уточнил Чимин, мило улыбнувшись.

— Посмотрим на твоё поведение, — сухо отозвался Юнги, но в голосе уже тлела искра скрытого смеха.

— Приказывайте, мой господин, я готов повиноваться, — чуть громче, чем следовало бы, объявил Чимин и театрально склонил голову. — Завтра же узнаю у Намджуна, где здесь погреб.

— В западном крыле, — сонно прохрипел с кровати Намджун, лениво разлепляя веки. — Я что, заснул?

— Заснул, — поспешно закивал Чимин и, резво поднявшись с постели, принялся одеваться. — Мы ужинать идём. Ты с нами?

— Зачем куда-то идти, чтобы поужинать? — протянул Намджун, переворачиваясь на бок и зарываясь щекой в подушку. — Можно поесть и здесь. Даже одеваться не придётся.

— Ага, а потом тараканы заведутся! — выпалил Чимин раньше, чем успел подумать. — Выводи их потом.

— Какие тараканы, Чимин? — медленно приподнял бровь Намджун, уже окончательно просыпаясь.

— Жирные такие, с усами, — уверенно пояснил Чимин, разведя пальцами в воздухе воображаемые размеры.

— А я уж подумал, ты сейчас о свёкре говорил, — нервно фыркнул Юнги, прикрывая губы ладонью, но глаза его предательски смеялись.

— Так он же не таракан, а трутень, — любезно уточнил Чимин, словно вносил важную поправку в научный трактат.

— Вы вообще-то о моём папе говорите, — недовольно протянул Намджун, приподнимаясь на локте. — Подбирайте слова. Он, конечно, не подарок, но оскорблять его я не позволю.

— Извини, Намджун, это действительно было грубо, — тут же стушевался Юнги, опуская взгляд. Привычка, выдрессированная годами семейной жизни.

— Я извиняться не буду, — упрямо выпятил грудь Чимин. — Как он ко мне, так и я к нему.

— Чимин... — сквозь зубы процедил Намджун, недовольно хмурясь.

— Кстати, о папе, — поспешно вмешался Юнги, ловко уводя разговор в сторону. — Ты сказал ему о поездке? Он рад?

— Не сказал бы, — потёр переносицу Намджун. — Он оскорблён и возмущён.

— Что за поездка? — тут же оживился Чимин, глаза его вспыхнули живым интересом. — Надолго?

— На месяц, — выдохнул Намджун. — Погостит у дяди. А дальше будет видно.

— Месяц без свёкра! — радостно воскликнул Чимин. — Я что, в раю?

— Всё это время дом будет на вас, — проигнорировав радость омеги, проговорил Намджун. — Посмотрим, так ли плох папа, как вы говорите.

— Не удивлюсь, если твой дядя через пару дней вернёт его обратно, — не смог промолчать Чимин, хоть головой и понимал, что стоило бы.

— Тут скорее папа сам в Эр-Рияд сбежит, — немного нервно прыснул Юнги, откидывая плед на постель и неторопливо начиная одеваться. — Дядя... очень властный человек. Его слово — закон. С ним бывает сложно.

— Абьюзер и манипулятор, — присвистнул Чимин. — Эта битва будет легендарной.

— Жаль только, что мы её не увидим, — понимающе кивнул Юнги.

— И хорошо, что мы её не увидим, — отмахнулся Намджун, нехотя поднимаясь с постели. — И без этого проблем хватает.

Понимающе кивнув, Юнги привычным жестом, поправив на себе одежду, взял Чимина под руку и, улыбнувшись мужу, потащил омегу на выход, бросив напоследок: «Ждём тебя в саду». Ужинать не хотелось от слова «совсем» — желудок мутило от выпитого вина, словно внутри плескалось тревожное море, и каждая волна поднимала к горлу солёную тошноту. Чай бы так с ним не поступил, чай был его союзником, тихим лекарем, а не коварным соблазнителем. Неторопливо спускаясь по лестнице и невольно напрягаясь от тишины, царившей в доме, он никак мог избавиться от липкого предчувствия чего-то нехорошего. Оно стелилось за ним, как холодный туман по полу, касаясь щиколоток. Сегодня им удалось отвлечь Намджуна, увести его внимание в сторону, но завтра... завтра он снова попытается связаться с проклятым аль-Хамдани. И только небесам известно, какие слова тот вложит в трубку — яд или приговор.

Устроившись в саду среди кустов любимого жасмина, чьи белые звёзды источали сладкий аромат, Юнги попросил слуг накрыть стол на улице. Цветы пахли слишком нежно для такого вечера, их благоухание казалось насмешкой над тревогой, что стучала в висках. Он уже собирался спросить про свёкра, как на дорожке показался Намджун. Вовремя прикусив язык, он едва заметно выпрямился, будто струна, натянутая на скрипке. Привычка. Опять чёртова привычка! Понимая, что в ближайший час расслабления ему не видать, как собственных ушей, он машинально поправил волосы и, стараясь не смотреть слишком часто на Чимина, терпеливо стал ждать чай.

Вечерний воздух охлаждал кожу, но мысли в голове всё ещё оставались горячими и беспокойными, словно угли под пеплом. Ему отчаянно хотелось спросить Чимина о чувствах, о том, что между ними на самом деле происходит и куда ведёт эта зыбкая дорога, но слова застревали где-то в груди. Намджун уж точно не должен стать свидетелем подобного разговора. Юнги уже почти позволил себе выдохнуть, заметив у дома слугу с подносом, на котором дымился его жасминовый чай, как вдруг из-за плеча слуги вышел помощник Намджуна. Быстрым шагом он подошёл и протянул альфе небольшой конверт. На нём ровным, безупречно спокойным почерком было выведено: «От Фархада аль-Хамдани».

Увидев надпись, у Юнги внутри всё мигом оборвалось. Земля словно тихо выскользнула из-под ног, а небо раскололось на тысячи стеклянных осколков и осыпалось прямо в сознание. Такие письма — да ещё и вечером — никогда не приносили добрых вестей. Не сводя взгляда с мужа, он лишь чудом удержался, чтобы не выхватить конверт прежде, чем тот будет вскрыт.

Тяжело вздохнув, Намджун, тоже судя по виду не ожидая ничего хорошего, вскрыл конверт и тут же помрачнел, достав фото. Фото Чимина. На обороте тем же аккуратным почерком было написано: «Иногда причины наших бед куда ближе, чем мы думаем».

Понимая, что таймер неминуемого конца света запущен, Юнги неуверенно протянул руку, дабы взять фото, но Намджун, будто не заметив жеста, положил фотографию перед Чимином и со сталью в голосе проговорил:

— Не хочешь объясниться, а, Чимин?