Тюльпаны в целлофане

Как Чимин и представлял, губы Юнги оказались до безумия мягкими и тёплыми — не сладкими до приторности, а как финики, прогретые солнцем: густой вкус, который не спешит отпускать. Он коснулся их сначала почти случайно, словно проверяя, мираж ли это или настоящая вода, и тут же пропал, как путник в Руб-эль-Хали, добравшись до источника, забывает обо всём, кроме жажды, и пьёт, не поднимая головы. Юнги под ним, казалось, окаменел. Лежал неподвижно, с широко распахнутыми глазами, не дыша, не сопротивляясь, как древняя статуя, оставленная в песках веками. Он уже было собрался отстраниться, испугавшись этой неподвижности, этой тишины, похожей на молитву перед бурей, как вдруг омега, будто приняв какое-то внутреннее решение, закрыл глаза и едва заметно, почти невесомо, ответил. Лёгкое движение губ — неуверенное, чистое, искреннее — стало для него выстрелом в упор. Причём прямо в голову.

Видит бог, он не собирался заходить так далеко. Аллах тому свидетель, его намерения были просты и почти целомудренны: он просто хотел быть рядом, хотел дать опору, как стена в доме, которая держит прохладу. Но поцелуй углубился сам собой, словно ночь углубляется над пустыней: медленно, неумолимо, красиво до боли. Немного помедлив, словно давая омеге возможность оттолкнуть его, он коснулся губ Юнги увереннее, осторожно, без спешки, прислушиваясь к каждому отклику, к каждому дрогнувшему вдоху. Он ждал чего угодно — резкого слова, пощёчины, немедленного изгнания, но омега не оттолкнул. Наоборот, закрыл глаза и осторожно, почти невинно начал отвечать. И как тут не сойти с ума? Юнги он ведь как мёд! Сладкий, тягучий, опасный. А у него на мёд аллергия — сильная, смертельная. Однажды этот вкус уже едва не стоил ему жизни: отёк, больничные лампы, удушье. Хосоку явно та ночь по сей день в кошмарах снится. И будет сниться ещё долго. Он ведь предупреждал тогда, а альфа не послушал. Впрочем... весьма типичное поведение для альф.

Дурея от близости омеги, Чимин с пугающей ясностью осознавал: история повторяется. Если позволить этой невинной шалости зайти ещё дальше — он погибнет. Не сразу, не обязательно здесь и сейчас, но неизбежно. Стоит лишь впустить Юнги чуть глубже — не в тело даже, в сердце — и этим он подпишет себе смертный приговор. Даже если каким-то чудом удастся ускользнуть от Фархада, жизнь без Юнги станет для него страшнее самой смерти. В разы. В тысячи раз. Этот омега не его. Никогда им не был и не будет. Всё, что происходит между ними сейчас — слабость, обманчивый мираж, как прохладная тень в пустыне, манящая путника и исчезающая, стоит сделать шаг. У Юнги течка. Тело и чувства того обнажены, разогреты, нуждаются в тепле и ласке. Кто угодно, на ком есть запах Намджуна, сейчас может показаться тому спасением. Как бы омега не злился на своего альфу, всё равно ведь того желал. В противном случае давно бы уже подал на развод. И от этого неожиданно больно, да.

Чимин всё понимал слишком хорошо. И если бы в нём осталось хоть немного порядочности, он бы уже отстранился. Встал. Ушёл. Не позволил бы этому поцелую скатиться в грех, который потом будет жечь сильнее любого кнута.

Юнги ведь пожалеет. Непременно пожалеет. Стоит только течке отступить, как на её месте останется стыд, растерянность, а потом — ненависть. К нему. В отличие от Чимина, у Юнги никогда не было сомнений в себе, в своей природе. Для него это не игра, не «попробовать что-то новое», не безрассудный шаг в сторону. Для него это — ошибка. Нужно уйти. Сейчас же. Пока ещё можно. Потому что если он останется... Если позволит себе ещё хоть миг этой близости — он не только разрушит себя. Он утащит Юнги за собой. А этого нельзя допускать. Он может умереть в любой момент, а у омеги впереди долгая и счастливая жизнь. Без него. И это ключевой момент. Давно пора его принять.

— Ещё секунда — и я начну распускать руки, — нехотя отстранившись, попытался пошутить Чимин, и в этом смешке слышалось напряжение, словно струна была перетянута. — Колюще-режущих предметов у тебя при себе нет? Хочу понимать, насколько мне безопасно находиться так близко.

— Сначала ты распустил губы, а теперь вот и руки собираешься, — невесело фыркнул Юнги, пряча смущение за раздражением. — О приличиях ты, кажется, так ничего и не понял.

— Почему же? — приподнял бровь Чимин, глядя на омегу слишком внимательно, почти хищно. — Поверь, если бы я совсем забыл о приличиях и прочей мишуре, мой язык был бы уже у тебя в заднице.

— Зачем совать язык кому-то в задницу? — нахмурился Юнги, явно сбитый с толку и растерянный. — Это же негигиенично!

— Ты такой очаровательный, когда пугаешься собственных мыслей, — тихо усмехнулся Чимин, скользнув взглядом по его лицу. — Намджун, я смотрю, берег тебя, как фарфоровую чашу. Ни царапины, ни трещинки.

— Не смей говорить о нём так, — вспыхнул Юнги, тут же покраснев. — И вообще... хватит! Ты опять переходишь границы.

— Я всего лишь говорю о римминге, — негромко прыснул Чимин. — Намджун что, серьёзно никогда тебе не отлизывал? И почему сразу негигиенично? Нормально.

— Нет, конечно! — выпалил Юнги, отворачиваясь и тут же вздрагивая, слишком остро осознавая чужую близость. — Я вообще о подобных извращениях слышу впервые.

— Вот я почему-то так и думал, — проведя носом по щеке омеги, хихикнул Чимин. — Намджун в этом деле ужасно плох, сразу видно, что без опыта. Зато уверен, что свой член тебе в рот он пристраивал регулярно. Это же любовь, а не извращение, да?

— Вот ты опять это делаешь!

— Что именно? — посмотрел омеге в глаза Чимин.

— Говоришь о всяких пошлостях, — упрямо произнёс Юнги, но в его голосе не было уверенности. — А ещё твой член упирается в меня! У кого из нас двоих течка?

— А как он может не упираться, когда я мысленно уже снял с тебя трусики и готовлюсь отлизать. Уверен, что твоя дырочка — лучшее в мире лакомство.

— Слезь с меня, извращенец! — на фальцете пискнул Юнги, несильно оттолкнув от себя Чимина. — Это же ещё додуматься до такого было нужно!

— Я серьёзно, Юнги, — прохрипел Чимин, даже и не думая оставлять омегу в покое. — Тебе понравится. Это только между нами. Никто никогда не узнает.

— Я буду знать, — скривился Юнги, слишком очевидно играя на публику. — Этого достаточно.

— Хочется и колется, да? — змеем-искусителем прошептал Чимин, всё поняв правильно. — Тебе ничего делать не нужно. Просто ляг на спину и расслабься. Я всё сделаю сам.

— Нет! Это же против природы! Тут лечь и расслабиться точно не получится.

— Не проблема, — тоном, не терпящим возражений, проговорил Чимин. — Сядь мне на лицо. Принцип тот же. Язык у меня, кстати, длинный.

— В каком это смысле сесть тебе на лицо?

— В прямом. Так отлизывать тоже весьма удобно, — зарывшись пальцами в волосы Юнги, прохрипел Чимин. — А вид какой открывается! Глаз не отвести.

— Я тебя боюсь!

— Это лишнее, — цокнул языком Чимин. — Так что? Давай я начну, если не понравится, я остановлюсь.

— Нет!

— Боишься, что потом будет стыдно? — прыснул Чимин. — Зря! Меня тут скоро не будет. Один оргазм от моего языка не отправит тебя в ад.

— Ты похотливое животное!

— Да, — не стал спорить Чимин. — У меня на тебя просто адово стоит.

Подмигнув Юнги, Чимин, так и не дождавшись явного сопротивления, скользнул ниже — не спеша, будто проверяя, не передумает ли омега в последний миг. Он приподнял край рубашки, открывая тёплую полоску кожи, и коснулся её губами — осторожно, почти благоговейно. Язык лишь на мгновение задержался у пупка, словно пробуя ту самую границу дозволенного, а затем отступил, оставляя за собой горячий след, от которого по телу Юнги прошла тихая дрожь. Он двигался неспешно, как человек, идущий по тонкому льду: каждое прикосновение — вопрос, каждое дыхание — пауза для ответа. Он ловил реакцию не глазами даже, а всем собой: тем, как у Юнги сбивалось дыхание, как напрягались пальцы, как в плечах появлялась едва заметная скованность. В этом было что-то от пустынного ветра — не резкого, не властного, а тёплого, осторожного, который сначала лишь касается, а потом незаметно меняет ландшафт.

Юнги лежал, словно застигнутый врасплох, — всё в том же священном ужасе и странном, пугающем согласии. Сердце стучало громче мыслей, а кожа отзывалась быстрее разума. И Чимин это видел, чувствовал, понимал, поэтому не спешил, не углублял, не брал больше, чем ему молча позволяли. Иногда истинная близость — это не шаг вперёд, а умение остановиться на самом краю и услышать, как другой дышит. То, что он сейчас делал, для Юнги в новинку. Да, ласка была простой, почти невинной, но в ней удивительным образом переплетались внимание и бережность, словно он касался не тела, а хрупкой грани доверия. Он не спешил, не позволял себе напора, будто боялся спугнуть это редкое состояние, в котором Юнги был открыт и уязвим, как сад на рассвете, ещё не тронутый жарой. Одно неверное движение — и всему придёт конец.

Чимин сознательно отказывался от роли альфы, который берёт, пока ему позволяют. В его действиях не было ни охоты, ни жадности — только тихое желание оставить после себя не боль и смятение, а тёплую память, к которой можно будет мысленно возвращаться, когда всё закончится. Он понимал: возможно, это единственный шанс прикоснуться к этому омеге, единственный миг, вырванный у судьбы. И потому каждое движение было осторожным, выверенным, словно молитва, произнесённая шёпотом. Ему хотелось, чтобы после него у Юнги осталось не чувство вины или стыда, а смутное, тревожно-сладкое воспоминание, как запах ночных цветов в саудовской пустыне, который долго держится в воздухе и не даёт забыть, что даже среди песка и запретов иногда расцветает нечто живое. Пусть и недолго.

Вдоволь исследовав губами плоский живот омеги, Чимин, чуть отстранившись, неторопливо стянул с Юнги свободные брюки и, не увидев под ними белья, прохрипел:

— Ого, ты без трусиков. Это... сексуально.

— На кой мне сейчас бельё? — сквозь зубы процедил Юнги, явно не понимая, на каком он свете. — Всё равно ведь намокнет.

— Я тоже намок, — как нечто само собой разумеющееся, проговорил Чимин. — И это твоя вина.

— Ты больной на голову, — закрыв ладонями лицо, обречённо выдохнул Юнги. Выдохнул, но раздвинуть себе ноги всё же позволил.

— У тебя красивый член, — откинув штаны в сторону, промурчал Чимин, взяв в руки возбуждённый орган. — И размер хороший. Я бы на нём покатался.

— Я — омега, придурок! — охнул Юнги, выгнувшись в пояснице.

— Я в курсе, — кивнул Чимин, потирая пальцами головку. — Это никак не мешает тебе меня трахнуть, мне тебя, кстати, тоже. Это по-своему приятно, Юнги. Совсем не так, как когда тебя берёт альфа. У альф член больше и толще, оттуда и дискомфорт поначалу, с омегами же таких проблем нет. Приятно сразу. В обе стороны. Влажная дырочка на члене — это ни с чем не сравнимое ощущение.

— Тебе лечиться нужно, — прикусив нижнюю губу, протянул Юнги.

— Зачем? — искренне удивился Чимин. — Я давно принял свою бисексуальность.

Откровенно наслаждаясь тем, как Юнги вспыхивает от каждого сказанного им слова, Чимин, убедившись в том, что омега всё прекрасно понимает, ибо слишком осознанно дышит, слишком резко огрызается, слишком напряжён в тех местах, где напряжение невозможно подделать, наклонился вниз и охотно заглотил до половины член Юнги, тут же принимаясь ритмично сосать. Происходящее между ними точно не было беспамятством течки — это было живое, пугающее согласие, пусть и обёрнутое в упрямство. И от этого голова шла кругом. Да, изначально он планировал исключительно приласкать только попку омеги, но как тут устоять, когда столь красивый член прямо перед глазами? Его движения были неторопливы, выверены, почти почтительны — не как у хищника, а как у того, кто боится спугнуть. Он внимал каждому вздоху, каждому судорожному вдоху, каждому едва слышному звуку, словно читал Юнги по дыханию, по дрожи, по тому, как тот невольно выгибается навстречу.

В голове у Юнги годами копился мусор, состоящий из сплошных запретов и вечного «омега должен», ему так хотелось встряхнуть того и показать, что помимо миссионерской позы и ещё парочки сопутствующих в сексе есть ещё много всего интересного. И да, минет — это не только для альфы. Стимуляция пениса и омегам приятно. Причём стимулировать его можно очень по-разному! Он бы с удовольствием показал Юнги все возможные варианты, только вряд ли тот ему это позволит. Неприлично же! Ага, как же... Ну не всё сразу. У него и так сегодня почти Новый год и все остальные праздники вместе взятые.

Вдоволь наигравшись с чужим членом, Чимин нехотя выпустил его изо рта, позволяя Юнги наконец сделать вдох — короткий, сорванный, будто после долгого погружения, и, не давая толком омеге времени опомниться, тут же провёл языком по влажной дырочке. Вкусно! До чего же вкусно! Намджун самый настоящий дурак, раз не ласкал Юнги таким способом. Такого удовольствия себя лишил. И Юнги, кстати, тоже. А баловать Юнги нужно. Даже необходимо. Этот омега должен дрожать от удовольствия, а не от боли и обиды. Каждое прикосновение, каждая заботливая ласка — не роскошь, а необходимость.

Чимин, словно заколдованный, то лизал, то целовал анус омеги, иногда заменяя язык пальцами, попутно пугаясь того, насколько ему самому это нравилось. Таких глубоких чувств и всепоглощающего желания, как к Юнги, он ещё никогда не испытывал ни к кому. Даже старые, болезненные привязанности к Хосоку теперь казались бледными тенями на фоне того, что он ощущал к этому омеге, как слабый свет фонаря перед солнцем, словно всё прошлое растворялось, оставляя только настоящую, обжигающую страсть и трепет. Он обречён, да. Бежать бессмысленно. Он прокололся. В этот раз особенно крупно.

Почувствовав, как тело Юнги крупно задрожало, достигнув своего пика, Чимин, напоследок ещё раз лизнув столь манящую его дырочку, провёл пальцами по испачканному в семени животу омеги и сытым котом промурчал:

— Как я и думал — было вкусно!

— Пресвятые небеса, молю, замолчи, — взмолился Юнги, напрасно пытаясь свести от стыда ноги, между которых всё ещё был Чимин.

— Юнги, у нас есть небольшая проблема, — прохрипел Чимин, потянувшись к омеге за поцелуем.

— Какая? — едва слышно спросил Юнги, стараясь не смотреть на Чимина.

— У меня всё ещё стоит. Причём крепко. Поможешь мне?

— Как именно? — не сразу понял Юнги.

— Пальцами? — игриво закусил губу Чимин. — Или можем выбрать вариант поинтереснее. Например...

— Не нужно больше вариантов!

— Так что? — невесомо касаясь губ омеги своими, переспросил Чимин. — Поможешь?

— Да? — не то ответил, не то спросил Юнги, вновь отчётливо краснея.

— Если в процессе у тебя встанет, можешь трахнуть меня.

— Замолчи, иначе сам себя пальцами ублажать будешь.

— Мои пальцы коротковаты, а вот твои — идеальные.

— Как с тобой сложно!

Это с ним-то сложно? Вздор и провокация. Он откровенен и прямолинеен. А ещё он очень хочет пальцы Юнги. Только вот получит ли он их в ближайшие минуты — вопрос открытый. Юнги — та ещё монахиня, скованная обетами. Придётся неслабо постараться, чтобы подтолкнуть омегу к действиям. Эх, где его не пропадала! Чёртов Мин Юнги, такое с ним творит!