Глава 23: Тюльпаны были необычайно красивыми...
Глава 23: Тюльпаны были необычайно красивыми и оставались закрытыми, даже когда расцветали.
Ещё никогда в жизни Юнги не оказывался в объятиях другого омеги во время течки. Даже в юности, когда тело только училось подчиняться собственным ритмам, когда цикл был похож на непредсказуемый бедуинский ветер, меняющий направление, как ему вздумается, он всегда переживал эти дни в одиночестве. Папа как-то и не думал успокаивать его таким способом, дедушка — тем более. В их семье об этом периоде говорить было не принято, а если что-то и обсуждалось полушёпотом, то подавалось как нечто постыдное, нежелательное, словно песчаная буря, которую лучше пересидеть за толстыми стенами дома, делая вид, что её вовсе нет. Но несмотря на это, лет так с пяти ему регулярно повторяли о том, что распутного омегу легко можно вычислить по интенсивности течки. Мол, если омега слишком сильно течёт, слишком пылает, слишком изнывает от желания, значит, он уже вкусил близости с альфой. Казалось бы, всё логично. И он даже поначалу верил во всё это, ведь как можно желать того, чего никогда не знал? Но время шло, и реальность оказалась куда сложнее, чем строгие слова родственников. Куда сложнее, чем он сам думал.
Первую свою настоящую течку он помнил так же ясно, как хриплые молитвы муэдзина на рассвете. Будучи абсолютно невинным, он сгорал — не от стыда, а от голого, животного желания. Ему хотелось касаться себя, искать облегчение, как путник ищет воду среди раскалённых камней. Но было нельзя. Папа и дедушка в такие дни следили за ним так пристально, будто стерегли от самого себя. И он терпел, стискивал зубы, боялся, что одно неверное движение сделает его в их глазах «грязным». Это ведь позор на всю жизнь! Немного позже, когда он стал старше и смог начать прятаться в книгах, как другие прячутся в тени финиковых пальм, он узнал о либидо и его природе. Узнал и впервые свободно выдохнул. Оказалось, что он вовсе не «испорчен», не «одержим» и уж точно не болен мифическим «бешенством матки», которым пугали его в детстве. Просто у него высокое либидо. Нормальное. Естественное. Ничего постыдного. Объясни ему всё это папа ещё тогда, в детстве, одна моральная рана точно не родилась бы никогда. Останься папа рядом, не отстранись, не делай из его тела табу — течка никогда не стала бы для него чем-то страшным и мучительным.
А он ведь даже рядом с Намджуном открылся не сразу. Слишком долго боялся, что любимый альфа увидит в его желании неприличие, осудит, отвернётся, отречётся, словно от прокажённого. Но Намджун не осудил. Наоборот — мягко, уверенно, почти незаметно поддержал, будто подставил ладонь под дрожащий огонёк, чтобы тот не погас на ветру. И только прожив почти полгода в браке, он окончательно смог позволить себе принять простую истину: можно не бояться собственного тела. Можно хотеть и не быть от этого «плохим». Можно желать и не становиться слабым. Быть собой — не преступление. Не клеймо. Не повод для стыда. И потому сейчас, оказавшись в объятиях другого омеги, далеко от мужа, в самый уязвимый миг, чувствовать себя не грешником и не испорченным, а просто... живым — было странно. Слишком странно. Тревожно, как шаг в пустыню ночью, когда каждый шорох кажется хищником. И обезоруживающе — до дрожи, до внутренней пустоты, которую вдруг захотелось заполнить теплом чужих рук. Только бы свёкор их не увидел, он не готов услышать те слова вновь...
Устроившись удобнее под боком у омеги, Юнги, бессовестно вдыхая сладкий, почти дурманящий цветочный аромат, нежился и едва слышно мурчал от простой, почти домашней ласки. Пальцы Чимина перебирали его волосы, мягко скребли кожу головы, и от этого становилось так спокойно, что спокойствие уже граничило со страхом — тонким, ледяным, будто хрупкая тень прошла по позвоночнику. Чимин не тот, кому он должен верить. Мозг понимал это отчётливо, холодно, почти врачебно. Но сердце... сердце уже впустило омегу внутрь, как путника, которого пустили под крышу во время песчаной бури. И что теперь с этим делать — пока не ясно. Семь дней — ничтожный срок. Сможет ли он после их истечения отпустить Чимина? Сможет ли вернуться в прежнюю, выверенную до мелочей жизнь? Вопрос открытый. Живя в достатке, он видел многое. И хорошее, и такое, от чего хотелось вымывать руки солью. Он видел трясину правды — вязкую, коварную, видел, насколько глубоко она может засосать, стоит лишь повернуть её в удобный кому-то угол. Видел отказ от призвания; он сам отказался от мечты стать врачом ради брака с Намджуном. Видел безрассудную горячку юности — особенно отчётливо в глазах Хосока. Видел тот самый «дым», что отравлял толпы, заставляя их в молитве вдыхать ложь и туман.
Он всегда хорошо чувствовал людей. Всегда видел их намерения, будто они написаны на внутренней стороне кожи. Но именно на Чимине что-то дало сбой: его чутьё словно атрофировалось, перестало говорить с ним. Вместо вора и мелкого афериста он видел омегу, которого просто не научили жить иначе. Вместо доступности и грязной распущенности — тело, где на месте былых грехов уже начинали цвести роскошные сады, терпко-красивые, как цветы, что растут на выжженной земле после пожара. Как бы Хосок ни убеждал его в обратном, Юнги верил: Чимин ещё не потерян ни для мира, ни для него. Омегу ещё можно спасти. И, возможно, тихий сад, который тот носил глубоко внутри, сможет однажды расцвести в полную силу, стоит лишь кому-то не испугаться прикоснуться к первому хрупкому ростку. И да, он готов взять эту непростую роль на себя. Готов! Даже если в конце есть шанс разбиться о камни. Если он «падение» с Намджуном пережил, то и с этим справится. Ох... Хосок будет в гневе!
— У тебя такой чудесный запах, — потираясь кончиком носа о волосы Юнги, прошептал Чимин, и в его голосе слышалось искреннее восхищение, тёплое, почти ласковое. — Мне срочно нужен такой парфюм!
— Обычный, — хмыкнул Юнги. У него чудесный запах? Вот это новость. — Так многие омеги пахнут.
— Нет, — отрицательно покачал головой Чимин, будто отгоняя саму мысль. — Многие пахнут вишней, ванилью, персиками и прочей сладкой дрянью, а твой... Твой ни на что не похож. В нём столько разных нот намешано! Разгадав их все, вышел бы идеальный нишевый парфюм!
— Ты решил в парфюмеры податься? — приподнял бровь Юнги, скользнув взглядом по лицу омеги. Он пытался шутить, но где-то глубоко внутри что-то неуловимо дрогнуло — от неожиданной похвалы, от тона. Чёртова течка! Без неё он бы не был так впечатлителен!
— А почему бы и нет? — хихикнул Чимин, наклоняясь ещё ближе, так что тёплое дыхание щекотнуло кожу Юнги. — Вдруг во мне дремлет Жан-Батист Гренуй?
— Это кто такой? — искренне не понял Юнги.
— Ты не читал «Парфюмера»? — совершенно искренне удивился Чимин.
— Нет, — легко признался Юнги. — Это роман? Современный? Или классика?
— Да, классика, — улыбнулся Чимин, и улыбка эта была подозрительно сладкой, с каким-то... липким подтекстом. — Про одного добродушного ценителя запахов с превосходным обаянием.
— Конец счастливый? — насторожился Юнги, словно заранее чуял подвох.
— В некотором роде — да, — прошептал Чимин, явно смакуя каждое слово. — Его труды оценила целая толпа.
— Звучит интересно, — выдавил Юнги натянутую улыбку. — Ознакомлюсь на досуге.
— Уверен, тебе понравится, — нараспев протянул Чимин, в голосе его скользнул мягкий смешок. — Особенно моменты, где Парфюмер извлекал запахи из омег.
— Там что, непристойности? — резко приподнялся Юнги, уловив очередной тревожный звоночек. — Он их обнюхивал, да? И вот сто процентов голых!
— Ты такой красивый, когда возмущаешься, — не удержался Чимин. — И нет, там нет непристойностей.
— Я тебе не верю, — прошепелявил Юнги, морщась от боли в пояснице. — Там по-любому есть секс, и точно не в браке.
— Вот когда я тебе лгал? — почти искренне возмутился Чимин. — Ляг на спину, я разомну тебе поясницу. И не вздумай отказываться, видно же — тебе больно.
— Делай что хочешь, — отмахнулся Юнги, сдавшись; спорить с Чимином — как махать платком перед быком. — Парфюмер хренов.
— Рассказать тебе, как Жан-Батист Гренуй колдовал над телами омег, чтобы получить их запах? — хрипло протянул Чимин, будто заранее наслаждаясь реакцией.
— Расскажи, — удобно устроился на животе Юнги, чуть приподняв рубаху. — После портрета Роуз мне уже ничего не страшно.
— Он убивал омег, чтобы сохранить их запах, — усевшись Юнги на ноги, произнёс Чимин таким бесстрастным тоном, словно говорил о рецепте супа. — Запах живого человека быстро исчезает после смерти, но Гренуй был уверен, что сможет «запереть» аромат навсегда, если проведёт процедуру быстро и точно. Он выбирал омег с особым, чистым, «неземным» ароматом и стремился получить «абсолют» их запаха.
— Что? — ошарашенно охнул Юнги. Он должен был напрячься, убежать, протестовать... но тепло рук Чимина и тяжесть его тела странно успокаивали. Убивать его Чимин точно же не станет... наверное. Но это не точно. Да и не станет же убийца предупреждать жертву о том, что собирается нанести удар?
— Он использовал технику мацерации, — продолжил Чимин, кладя ладони на поясницу, будто завладев телом хозяина комнаты. — Покрывал тело омеги жиром, чтобы тот впитал аромат. Потом вытапливал жир, получая масляный абсолют. У меня жира нет, так что расслабься.
— Ты больной на голову! — выдохнул Юнги, но из-за разогревающих движений Чимина голос прозвучал мягче, чем он хотел.
— Он повторил это со многими омегами, — не смутился Чимин. — Ведь ему нужен был не один запах. Гренуй стремился к слаженной композиции, считая, что совершенство достигается только через сбор множества «нот». Так он создал легендарный аромат — смесь запахов невинности, чистоты, красоты и жизни.
— Это и есть счастливый конец?
— Да, — чуть сильнее надавил на поясницу Чимин. — Он вылил весь аромат себе на кожу. И произошло невероятное: люди, которые находились рядом, почувствовали не просто приятный запах, а аромат абсолютной чистоты, любви, совершенства. Они восприняли Гренуя не как человека, а как само воплощение любви, небесное создание.
— Денег он, видимо, заработал много, — попытался пошутить Юнги, зажмурившись от удовольствия.
— Ну-у... как тебе сказать, — задумчиво протянул Чимин. — Толпа обезумела от восхищения! Они окружили его со всех сторон и в каком-то диком, почти религиозном экстазе... растерзали и съели его. Причём сделали это из любви. Они хотели вобрать в себя частичку совершенства. Когда всё закончилось, никто не чувствовал стыда. Они даже считали, что сделали что-то хорошее: прикоснулись к чуду.
— Уйди от меня! — поёжился Юнги, но с места не двинулся. — Я тебя боюсь!
— У меня по-прежнему нет при себе масла, — спокойно напомнил Чимин, будто это объясняло всё. — Всё, что я могу, — это немного тебя полапать.
— Это должно меня успокоить?
— Кто знает? — пожал плечами Чимин.
Рухнув лицом в постель, Юнги плотно зажмурился и рвано выдохнул, будто из него вытянули последний клочок сопротивления. Матрас под ним был горячим, как каменная плита, прогретая пустынным солнцем, и так же надёжно держал его в своих объятиях. Руки Чимина легли на его поясницу осторожно, почти уважительно, но уже в следующий миг омега уверенно надавил большими пальцами по обе стороны позвоночника. Давление было точным, точно выверенным, будто Чимин нащупывал под пальцами скрытые пружины и умело отпускал напряжение, связанное в узлы. Стоило тому чуть сильнее надавить, и боль плавилась, уходила по позвоночнику вниз, распадаясь на россыпь горячих искр. Стоило ладоням скользнуть выше, и ощущение становилось неожиданно мягким, успокаивающим, таким, от которого мышцы сами собой сдавались.
Тело омеги двигалось ритмично: то тяжёлая, уверенная ладонь, то слабый, почти воздушный штрих. Это было похоже на странный ритуал, смесь заботы и намеренной провокации — чуть больше тепла, чуть больше давления, чуть больше близости, чем позволительно между теми, кем они друг другу считались. Юнги откровенно млел, ощущая, как тело разжимается, как будто его наливали тёплой водой. Он не мог и пальцем шевельнуть, не из слабости, а из того самого опасного удовольствия, где мозг теряет контроль, а тело начинает жить по своим законам. Если бы прямо сейчас в руках Чимина появилось масло, он бы этого не заметил. Если бы Чимин решил свернуть ему шею — тоже. Давно ему не было так спокойно, даже блаженно, как сейчас.
Сместив руки чуть ниже, к крестцу, Чимин медленно разогрел это место круговыми движениями. Большие пальцы давили на болезненные точки, а затем скользили по дуге вниз, касаясь грани дозволенного. Каждый такой проход отзывался тёплой волной, медленной и предательски сладкой. Юнги то и дело шумно выдыхал, то еле слышно стонал, то прикусывал внутреннюю сторону щеки — лишь бы не позволить голосу выдать то, что творилось внутри. Где-то внутри живота что-то потеплело. А потом запульсировало. Он сначала было подумал, что это остаточная боль. Но нет — пульсация становилась чётче, глубже, и вместе с ней поднималось то самое чувство, знакомое до дрожи. Желание. Тёплое, медленное, стыдное, как кипящая вода, которой налили слишком много, и она переливается через край, прямо на нежную плоть.
Его бёдра дёрнулись почти незаметно, и Юнги тут же напрягся. Сердце ухнуло вниз, в пах, развернулось там тяжёлым клубком. Течение отзывалось во всём теле — тихим, тягучим зовом, который он так боялся слышать без Намджуна рядом. Это было не просто возбуждение. Это было неправильное возбуждение. Осознание ударило, как хлыст. Он вздрогнул, едва заметно, но Чимин наверняка почувствовал. Сердце сжалось, будто холодная рука схватила его изнутри. В груди поднялся страх — острый, панический, похожий на падение в пустой колодец. Нет. Нет, только не это. Не сейчас. Не с ним. Но тело, предательское и честное, не спрашивало. Бёдра будто сами немного сдвинулись, чтобы снять напряжение; дыхание стало прерывистым. А внутри росла та самая теплая, липкая волна, как пустынный мираж, который невозможно игнорировать.
Юнги почувствовал, как к горлу подступает тревога. Как будто его поймали на краже, как будто всё, что он скрывал годами, вдруг вылезло наружу. Он хотел сказать «хватит», хотел отвернуться, хотел исчезнуть, но язык будто приклеился к нёбу. Такая реакция на другого омегу ненормальная! Он не должен чувствовать возбуждения, не должен хотеть, чтобы Чимин опустил руки ниже. Не должен... Пресвятые небеса! Похоже, прав был свёкор, говоря, что он не в себе! Ему нужно лечиться! Причём срочно.
— Тебе нехорошо? — наклонившись к уху Юнги, спросил Чимин. — Ты дрожишь.
— Небольшой озноб, — неловко попытался оправдаться Юнги. — Скоро пройдёт.
— Точно? — негромко усмехнулся Чимин и, чуть приподнявшись на коленях, легко перевернул Юнги на спину. — Даже когда врёшь, ты всё равно красивый.
Во все глаза, почти по-детски ошарашенно глядя на Чимина, Юнги не знал, куда спрятать руки, дыхание, себя самого. Резкая смена положения буквально ошарашила его. Омега оказался слишком близко, так близко, что от одного только его тепла хотелось выть в голос. И, прежде чем он успел отодвинуться или хотя бы придумать что-нибудь дерзкое в своё оправдание, Чимин подался вниз и коснулся его губ. Осторожно, будто пробуя, не обожгутся ли они друг о друга.
Юнги замер. Мир съёжился до одной точки, до мягкого, тёплого касания, от которого по позвоночнику растеклись горячие, невозможные мурашки. Священный ужас сковал всё тело: не страх — нет, куда хуже. Желание. Пугающее своей силой. Он хотел этот поцелуй по-греховному сильно. Хотел чувствовать губы Чимина на своих — мягкие, настойчивые, пахнущие чем-то светлым. Хотел утонуть в этом поцелуе так, как тонут в молитве. И оттого не шевельнулся ни на миллиметр — только дышал часто, и глаза его блестели, как у зверя, пойманного не силой, а лаской. Он был в ужасе. Но ещё больше — в восхищении. И в нежелании, чтобы Чимин хоть на секунду отстранился.
Падать ниже уже некуда? Есть ли у него ещё шанс спастись?