Тюльпаны в целлофане

Признаться себе в том, что ему хотелось прикоснуться к возбуждённому Чимину, для Юнги оказалось неожиданно легче, чем просто сделать первый шаг навстречу и пошевелиться. Осознание это сорвалось на дно черепной коробки, как песчинки сквозь пальцы — почти без сопротивления. А вот тело... тело предавало. От одной лишь мысли о том, чтобы коснуться омеги, в груди становилось так жарко, будто воздух вдруг выжгло солнцем, а внизу живота разливалась тягучая, сладкая тяжесть. Никогда прежде он не смотрел на другого омегу так. Никогда прежде не позволял себе видеть в другом омеге объект желания. И уж точно никогда ещё ни один омега не казался ему настолько ослепительно красивым, словно мираж в пустыне, который понимаешь умом, но всё равно идёшь к нему, шаг за шагом, с пересохшими губами. Чимин обезоруживал: лишал воли, стирал границы, выбивал из головы здравый смысл, как порыв горячего ветра выбивает дверь в плохо запертом доме. Хотелось сразу, без лишнего сопротивления, поднять белый флаг и сдаться под этот натиск — даже зная, что сам Чимин был тем ещё красным флагом, тревожным и опасным.

В голове будто взрывались хлопушки, засыпая мысли пёстрым конфетти, от которого невозможно было собрать что-то цельное, а он ведь так любил в детстве мастерить яркие объёмные фигуры из папье-маше. Здравый расчёт тонул в этом шуме. Юнги очень хотелось списать всё на течку, сделать её удобным оправданием, свалить на неё каждое прикосновение, каждый сбившийся вдох на этой постели. Но он не мог. Течка началась всего несколько часов назад, и разум его был удивительно ясен. Да, он осознанно позволил Чимину прикоснуться к себе. Осознанно принял поцелуй. Осознанно не оттолкнул, когда ласка стала глубже, внимательнее, интимнее. И самое страшное во всём этом то, что ему понравилось. Очень. В Чимине не было грубости, не было спешки; омега был бережен, словно касался чего-то хрупкого и ценного. Незнакомая ласка опьяняла, как крепкое вино на пустой желудок, и вела к краю быстрее, чем когда-либо прежде это удавалось Намджуну. И от этого осознания ему было одновременно сладко и по-настоящему жутко. Неужели это порочное влечение к своему полу всегда было в нём? Или же это реакция исключительно на Чимина?

Так и не найдя ответа на этот слишком громкий, слишком опасный вопрос, Юнги всё-таки пересилил себя: сел на постели и, будто решаясь на нечто необратимое, стянул с плеч рубашку, отбросив её в сторону. После того, где совсем недавно побывали губы и дыхание Чимина, стыд за наготу выглядел каким-то смешным и запоздалым. Сам Чимин же не изменял себе. Стоило ему только остаться обнажённым, как тот, будто приняв это за молчаливое разрешение, тут же избавился от одежды и почти лениво, с хищной кошачьей грацией опустился на постель, ложась на спину. Прямо напротив. Между ними оставалось всего ничего — расстояние, которое можно было пересечь одним движением, одним вдохом, одной ошибкой. И ведь он совершит эту ошибку. Не может не совершить. И как только потом в глаза Хосоку смотреть будет? Небеса проклюнут его за это. Ну и пусть! То, что он сейчас видел перед собой, совершенно точно стоило всех посмертных мук и наказаний. Гореть в аду, так за дело...

Переведя взгляд на лицо Чимина, Юнги едва не лишился последних остатков воли, если та ещё, конечно, оставалась в нём. Омега перед ним лежал неподвижно, как море перед первым дыханием ветра: не позволял себе ни лишнего движения, ни поспешного вдоха, будто берёг тишину между ними, хрупкую, как тонкий лёд на рассвете. Чимин — тёплый, возбуждённый, беззащитный в своей открытости, до боли красивый; без одежды, без защитных мыслей, томный, будто ночь всё ещё держала его в своих ладонях и не спешила отпускать. И если бы омега заговорил сейчас, голос его наверняка был бы чуть охрипшим — таким, каким говорят только тогда, когда больше не умеют лгать. Постель под ним была смята, как письмо, прочитанное слишком жадно. Волосы — растрёпанные, золотистые, словно солнце запуталось в них и не смогло уйти. И свет — полосами, узкими, осторожными — лёг на кожу, и тело Чимина словно пило его залпом, как пьют мятный настой, надеясь, что он утихомирит дрожь.

В этот момент Юнги понял всех и сразу. И Намджуна, и Хосока, и всех тех, кто не смог сказать этому омеге «нет». Запах, исходящий от Чимина, достигал его раньше взгляда. Пряный, тёплый, терпкий, как воспоминание о шалостях, которые не требуют раскаяния. В нём был ночной город — асфальт после дождя, неон, чужие шаги, и одновременно что-то очень домашнее, тихое, принадлежащее только ему. Этот запах не звал — он просто существовал. И в этом была его сила. Он смотрел молча. Голодно, но сдержанно, как смотрят на огонь, зная, что он согревает, если не хватать его руками. Каждой родинке на коже Чимина он мог бы дать имя, так как называют звёзды, чтобы не потеряться в ночи. Не потому, что хотел обладать, а потому, что хотел запомнить. Чимин был безоружен от желания, как поле без забора. Без надежд, без продуманных шагов, свободный в своей открытости. Его слабости не просили прикосновений, но притягивали их, как тёплая вода тянет к себе ладони. Он не мог больше себя сдерживать.

— Прикоснись ко мне, — одними губами прошептал Чимин. — Не бойся сделать что-то неправильно. Любое твоё прикосновение будет мне приятно.

Любое прикосновение будет приятно? Это звучало так многообещающе и подбадривающе, что отказываться просто невежливо. Юнги проглотил дрожь, будто собирался шагнуть в тёплую воду, и осторожно протянул руку. Кончики пальцев коснулись груди Чимина — легко, пробно, словно он проверял, не рассыплется ли тот от прикосновения. Провёл ладонью едва заметно, больше угадывая тепло, чем ощущая форму. Трогать омегу ниже он пока не решался. Чимин на это только тихо выдохнул и прикрыл глаза, будто позволял этому случаться, будто доверял. От этой реакции у него внутри что-то щёлкнуло — не страх, не стыд, а странное, тянущееся любопытство. Он коснулся снова, чуть увереннее, и, поддавшись импульсу, другой рукой легко сжал между пальцами чувствительную упругую горошинку.

Ответ был мгновенным: Чимин тихо застонал, выгнулся, словно его тело само тянулось навстречу, и это окончательно выбило почву из-под ног. Осмелев, Юнги позволил себе больше — обе руки теперь двигались осторожно, но уже без прежней скованности: гладили, задерживались, возвращались. Он не торопился, будто изучал новый язык, вслушиваясь в каждый вдох, в каждую неровность дыхания Чимина, которое становилось всё более сбивчивым. Пресвятые небеса! Они только начали, а он уже зависим!

— Используй свой рот, — ласковым голосом попросил Чимин.

У Юнги не осталось пространства для отступления, когда Чимин мягко, но настойчиво притянул его за затылок. Это движение было не приказом — просьбой, почти мольбой, от которой трудно отказаться. Первое касание губ к соску омеги оказалось оглушающим, но при этом неожиданно правильным, словно тело само вспомнило забытый язык прикосновений. Он осторожно провёл языком по чувствительной коже, обводя крошечный, напряжённый центр, прежде чем сомкнуть губы и начать ласкать его медленно, вдумчиво, прислушиваясь к чужому дыханию. Чимин отозвался сразу — коротким стоном, дрожью, прошедшей по всему телу. Пальцы омеги судорожно сжались в его волосах, направляя, подсказывая, и он послушно переместился ко второму соску, повторяя движения уже увереннее, смелее.

Чимин выгибался навстречу, будто искал большего контакта, и тёплое трение его бёдер о ногу Юнги отзывалось внизу живота тянущей, беспокойной волной. Желание в нём вспыхнуло вновь — острое, почти пугающее, и опять отнюдь не течка была тому причиной. Нехотя оторвавшись, он поднял взгляд. Перед ним был Чимин — растрёпанный, раскрасневшийся, с приоткрытыми губами и тяжёлым дыханием. Его грудь вздымалась, соски были набухшими, а каждый выдох звучал всё громче, всё откровеннее, будто тело перестало притворяться.

— Не останавливайся, — хрипло выдохнул Чимин, глядя на него потемневшими глазами. — Мне очень нужно, Юнги.

И в этих словах не было ни давления, ни игры — только уязвимая, обнажённая правда, от которой сердце билось ещё сильнее.

— Какой же ты бесстыжий, — не смог промолчать Юнги. Хотя стоило бы. Он ведь сейчас ничуть не лучше омеги.

— Посмотри, — хрипло выдохнул Чимин, положив свою руку между ног и неторопливо покружив пальцем вокруг ануса. — Я такой мокрый для тебя. Никто не делал меня таким, лишь немного приласкав грудь.

— Боже, Чимин, — сквозь зубы процедил Юнги, жадно посмотрев на промежность омеги. Действительно мокрый. Собственно, как и он.

Проведя ладонями по внутренней стороне бёдер Чимина — медленно, будто нащупывая дорогу в полумраке, Юнги замер там, где тело омеги вдруг стало особенно чутким, напряжённым, словно затаившим дыхание. Чего там хотел Чимин? Его пальцы? Да, это желание читалось в омеге без слов — в дрожи, в нетерпеливом изгибе, в том, как Чимин сам подался навстречу прикосновению. Непроизвольно облизнув губы и осторожно коснувшись пальцами нежного трепещущего бутона, он почти невесомо надавил, не пытаясь сразу скользнуть внутрь, не настаивая, не торопясь — лишь мягкий нажим, обещание, а не действие. Но Чимину этого оказалось мучительно мало: омега выдохнул так, словно воздух в комнате вдруг закончился, и тихо, настойчиво потребовал продолжения всем телом сразу.

Решившись не тянуть больше, Юнги сделал именно то, чего от него и ждали, — проник средним пальцем во влажное нутро, осторожно, бережно, будто входя в тёплую воду после долгого пути. Как и ожидалось, Чимин оказался горячим, податливым и живым до дрожи. Реакция омеги накрыла его с головой, ударила током по нервам. Сердце забилось чаще, дыхание сбилось, а в голове на миг стало пусто — остались только ощущения и понимание того, что он перешёл ещё одну черту, с которой уже не так-то просто вернуться обратно. Как теперь ложиться в постель с Намджуном, когда душе и телу мило совсем другое?

— Ах, Юнги! — одними губами прошептал Чимин. — Не тяни, добавь ещё один палец.

Юнги вновь покорно последовал указанию и, войдя сразу двумя пальцами, тут же принялся двигать рукой. Он действовал осторожно, боясь сделать Чимину больно, всё это по-прежнему было для него в новинку, каждое касание и жест вызывали в нём лёгкий трепет. Так он ведь даже себя ни разу не трогал! Намджун тоже предпочитал брать его членом, а не пальцами. Пальцы во влажном нутре... Почему это так возбуждающе? Почему в голове раз за разом всплывают слова Чимина о том, что омега может брать другого омегу членом. Дьявол! Чимин возбуждён, а у него опять стоит. Он мог бы... твою ж налево! О чём он только думает! Падший, падший, падший омега!

Сгорая в бурлящем вулкане собственных мыслей, Юнги поднял взгляд и, встретившись глазами с Чимином, едва не застонал вслух. Омега наблюдал за ним, расслабленно и удовлетворённо, наслаждаясь каждым его откликом, каждым смешанным страхом и возбуждением. Опыт омеги давал уверенность, а новизна для него — острое, живое ощущение, которое пробуждало в нём самые нежные и одновременно страстные эмоции. Каждое его движение было осторожным и выверенным, будто он держал в руках хрупкую скульптуру. Чимин чувствовал каждую дрожь, каждое напряжение, исходящее от него, и это давало ему необычайное чувство контроля и доверия одновременно. Никогда в жизни он не чувствовал такого раньше. Даже в пик своей любви к Намджуну...

Чимин изредка касался Юнги почти невесомо, иногда направляя его пальцы, иногда подсказывая взглядом, что именно нужно делать дальше. Омега откровенно наслаждался происходящим и даже не думал испытывать из-за этого стыд или хотя бы смущение. И это очаровывало его. Чимин позволял ему вести, но руки омеги, дыхание и взгляд всегда были рядом, поддерживая, согревая, направляя. Это был тихий, почти священный обмен: опыт встречался с новизной, осторожность — с желанием, а тревога — с доверием. Они словно танцевали без музыки, ритм их тел и дыханий создавал невидимую мелодию.

Юнги постепенно начинал ощущать себя увереннее, смелее, хотя внутри всё ещё бушевали страх и смущение. Чимин наблюдал за его реакциями, за тем, как он медленно отпускает себя, доверяет, учится получать новое для себя удовольствие. И в этом наблюдении Чимин сам терялся: удовольствие от контроля смешивалось с трепетом от близости, с нежностью и осторожностью, с которой тот касался его.

— Я всё ещё не против, чтобы ты взял меня членом, — сквозь улыбку промурчал Чимин, игриво подмигнув Юнги.

— Не сомневаюсь, — буркнул Юнги, не отвлекаясь от своего занятия.

С каждой новой минутой их прикосновения становились более естественными, плавными и, да, смелыми. Юнги всё увереннее переставал бояться своих ощущений, его дыхание выровнялось, а взгляд стал голоднее. Да, он хотел заменить пальцы членом, хотел, но пока не мог себе этого позволить. Не всё сразу. Слишком много запретов в голове. Он ещё дойдёт до этого. Дойдёт!

Сейчас ясно одно: через семь дней Хосок не получит своё приглашение на ужин. Через месяц тоже... Он не отдаст этого омегу никому.

Время вокруг будто замедлилось, оставив их вдвоём на этом хрупком островке наслаждения и доверия. Каждый взгляд, каждый вздох, каждое лёгкое прикосновение говорили больше, чем слова. Юнги, больше не думая ни о чём, позволял себе растворяться в ощущениях, а Чимин, ощущая его реакцию, глубже понимал, насколько хрупка и в то же время сильна эта связь, и как важно дарить ей нежность, а не боль. Эта ночь только их. А завтра... будет видно.