Тюльпаны в целлофане

Заснуть этой ночью Юнги так и не смог. Сон обходил его стороной так же упрямо, как ветер, который среди знойной пустыни вдруг решает обойти пальмовую рощу стороной. В голове стояла духота — не от температуры, а от мыслей, которые теснились, давили, не давали отдышаться. Каждая из них вспыхивала, как искра на горячем песке, и тут же разрасталась в тревожный огонь. Он лежал неподвижно, уставившись в темноту, что тягучей смолой растеклась по комнате, и никак не мог принять главное: его Чимин и Чимин Хосока — один и тот же человек. Два пути, как две страницы. Разный смысл, те же лица. Абсурд, нелепость, почти издёвка судьбы. Как такое вообще возможно? Какая сила решила так сложить их пути? Впервые за мучительно долгие годы рядом с ним оказался тот, с кем стало легко. По-настоящему легко. Чимин умел слушать так, будто слышал и сердце, и паузы между словами. Умел говорить — без напора, без фальши. Умел просто быть рядом, как родник среди камней: тихий, но необходимый. И он уже почти позволил себе расслабиться, почти поверил, что мир наконец-то перестал испытывать его на прочность. А потом — этот удар. Этот невероятный, почти театральный переворот, которого он никак не ожидал. Слишком уж много испытаний на одну судьбу.

Юнги перевернулся на бок, обнял подушку, словно пытаясь удержаться за что-то стабильное, и вновь провёл мысленный круг по тем же вопросам. Как жить дальше? Как завтра смотреть в глаза тому, кто оказался не совсем тем, кем казался? Как отличить своего Чимина — спокойного, терпеливого, внимательного — от того образа, что вырисовывался из слов Хосока? Как понять, какой Чимин настоящий? Он хотел верить Чимину. Отчаянно хотел. Но страх, этот древний бедуин, сидел в груди и нашёптывал своё: что, если он снова ошибётся? Что, если вновь доверится не тому? Когда-то ведь и Намджун казался ему принцем — уверенным, сильным, благородным. Но стоило блеску слегка потускнеть, как под ним оказалась пустота и похоть. Принц оказался совершенно голым — не телом, а душой. И это ранило куда сильнее. Одежду можно купить, внутренние качества, которыми можно гордится — нет. И в этом вся суть. Причём весьма горькая.

Чимин... Ох, Юнги ведь поначалу думал, что он и омега совершенно разные. Что им не ужиться под одной крышей, где каждый шаг отзывается эхом традиций. Но чем ближе он узнавал Чимина, тем яснее становилось понятно: любой свет отбрасывает тень, и любой человек несёт в себе две стороны. И, если быть честным, без него этот дом для Чимина — лишь хрупкая сцена, где роль омеги второстепенна. А без Чимина он сам никогда бы вновь не обрёл опору. В этих стенах лишь свёкор имеет настоящий вес. Да и Намджун, конечно, тоже. Все остальные — просто гости судьбы. За ничтожно короткое время они оба стали чем-то большим друг для друга, чем просто соседями по золочёным комнатам. Два пути, две ниши, два полюса. Он почти видел в Чимине божество, которое способно вдохнуть в его омертвевшее тело жизнь. А себя — кем-то вроде Ницше рядом с этим богом. Почти зависимым. Омега был в добре его частичкой зла, тем крошечным остриём, без которого теряется полнота священного круга.

Он бы и рад поверить, что Чимин действительно не знал, кто был первым мужем Намджуна, когда выходил замуж, но колкие слова Хосока не хотели покидать отсыревшие аварийные катакомбы его памяти. Брат ведь был непреклонен: в глазах того Чимин — воплощённое зло. Но мог ли Юнги безоговорочно верить Хосоку? Тот говорил резко, без остановок, но не привёл ни одного факта. Лишь повторял, будто заклинание: вор, шлюха, лжец. Этого уже было достаточно, чтобы напугать. Но всё же — слишком мало, чтобы вынести приговор. И если легкомысленность Чимина можно было списать на молодость и иной уклад жизни, то вот воровство — это уже камень, который так просто не отодвинешь. Омега совершал преступления осознанно, раз за разом, и, похоже, не слишком страдал от угрызений совести. И всё же...

Зачем Чимин вышел за Намджуна, если до этого предпочитал лёгкие интрижки? Что изменилось? Влюбился в Намджуна? Возможно — их альфа умел красиво ухаживать, обволакивать вниманием. Надоело прыгать из койки в койку? Тоже возможно — молодость не вечна. А может, просто решил перестраховаться, обезопасить свою жизнь? Тоже не исключено. Брак с Намджуном открывал множество дверей: деньги, влияние, защита, шанс вернуть ребёнка. Кстати, про ребёнка... Чимин же говорил, что тот маленький. А что, если... Нет. Стоп. Нет! Мальчик никак не может быть сыном Хосока. Исключено. Брат никогда бы не бросил собственного ребёнка — тут даже сомнений быть не может. Дети — святое. Он от отчаянья гонит себя по ложному следу. Нельзя искать совпадений там, где их нет. Фото, которое показывал Хосок, было трёхлетней давности. За три года можно забеременеть и родить дважды — при желании и дважды. Кто знает, чем был занят омега после расставания и в чём искал утешение?

Тряхнув отросшими, сбившимися за ночь волосами, Юнги нехотя поднялся с постели. Мир перед глазами на мгновение поплыл, и он машинально ухватился за край прикроватной тумбочки, будто та была единственным якорем, не дающим ему упасть. Всё тело горело странным, болезненным жаром, дыхание цеплялось за горло, а внизу всё туже затягивался знакомый, неприятный узел. Не было сомнений: течка подступала, и совсем скоро она захлестнёт его окончательно. И от одной этой мысли внутри поднималась такая мутная тошнота, что аж горло сводило. Как только он потечёт, Намджун тут же прибежит. Муж не пропустил ни одной его течки. Прибежит. Будет касаться, обнимать, целовать, брать — как всегда. И вроде бы раньше это было привычно, естественно, даже приятно. Они столько раз сходили с ума друг от друга, растворялись в собственной близости так, будто кроме них двоих мира и не существовало. Но сейчас... Сейчас одно только представление об этом вызывало отвращение. Тягучее, липкое, от которого хотелось вырваться из собственной кожи. Противно. Просто противно.

И дело тут было вовсе не в Чимине, а в самом факте того, что альфа, который клялся любить только его, который знал каждую линию его тела, каждую привычку, каждую слабость, спокойно лежал с другим омегой, прижимал к себе чужую кожу, чужой запах, чужое дыхание, а теперь придёт к нему как ни в чём не бывало. Для него это было слишком. Слишком низко. Слишком больно. Сердце ведь одно, как его можно разломить на двоих? Оно не делится. Не должно делиться. По крайней мере его — точно. Если он любит, то любит без остатка, без ступенек и серых зон, не деля себя на части. Раньше Намджун придерживался того же мнения, но сейчас... Сейчас они шли по разным дорогам. И каждый шаг в эту разницу отзывался болью. Тупой, глухой, вязкой, как жар пустыни, который не отпускает ни днём, ни ночью. И от этого всё ещё больно.

— Господин, Вы проснулись? — после тихого стука донеслось из-за двери звонким голосом одного из слуг.

— Да, можешь войти, — нехотя выдохнул Юнги, выпрямив спину и стараясь придать голосу оттенок бодрости, которого сам в себе почти не ощущал.

Услышав разрешение, невысокий омега осторожно прошмыгнул в комнату, таща перед собой огромную корзину с алыми тюльпанами. Цветы словно тяжестью воспоминаний легли на привычное место возле постели, наполняя пространство ароматом, одновременно сладким и острым.

— Господин Намджун был вынужден рано утром уехать на пару дней в Америку, — тихо проговорил слуга. — Конкуренты давят, ему необходимо лично присутствовать на нескольких встречах. Он помнит про Ваш непростой период и постарается вернуться как можно скорее. Цветы — как небольшое извинение.

— Я тебя услышал, можешь идти, — безэмоционально отозвался Юнги, вновь невольно разочаровываясь в муже.

Намджун помнит о его «непростом периоде»? Пресвятые небеса, какая трогательная, почти показная забота! Тюльпаны определённо помогут ему справиться со всеми муками течки. Разве может быть по-другому? Дождавшись, пока слуга покинет комнату и плотно закроет за собой дверь, Юнги резко шагнул к корзине и одним сильным ударом ноги опрокинул её. Плетёные ручки глухо стукнулись о пол, корзина перевернулась, и тюльпаны рассыпались живым, ярким водопадом. Не сдержавшись, он опустился на колени и остервенело начал рвать цветы руками — резкими, неровными движениями, в которых было больше боли, чем злости. Хрупкие стебли ломались под пальцами с тихим треском, лепестки взлетали и разлетались по комнате — падали на ковёр, на простыни, цеплялись за ткань его домашней одежды. Казалось, будто ветер, гуляющий по пустыне, ворвался в спальню и раскидал цветы, превращая идеальный подарок в маленькое цветочное побоище. Разве он это заслужил? Разве он заслужил, чтобы муж оставил его в самый тяжёлый период? И вся соль тут не в том, что он сам не хотел близости с Намджуном, а в самом факте выбора.

Альфа поставил его на второе место. Осознанно. Спокойно. Почти равнодушно. С Чимином тот поступил бы так же? Нет. Никогда. До сегодняшнего дня, в периоды течки, он для Намджуна всегда был первым и единственным приоритетом. Альфа переносил встречи, работал из дома, был рядом — потому что знал, насколько тяжело проходят эти дни, как мало помогают таблетки, как тело омеги рвётся изнутри огнём, который можно пережить только не в одиночестве. Знал и всё равно уехал. Вот так просто. Даже попрощаться не пришёл. Не сказал ни слова. Выводы напрашивались сами собой, простые и болезненно ясные. И их действительно стоило обдумать. Спокойно, без эмоций. И он этим обязательно займётся. Но не сейчас. Сейчас он в агонии. Пылает и вот-вот сгорит дотла.

Опустив голову, Юнги великодушно позволил дыханию сбиться. Его всё равно никто не видит, можно позволить себе недолго побыть слабым. Сидя на полу среди разорванных лепестков, он словно сам стал частью этого разрушенного букета, одним из растерзанных стеблей. Пол под ним был хладен, но в груди пульсировал жар — обида, горькая, острая, обжигающая. Сердце сжималось, отдаваясь колющей болью, а разум беспокойно перебирал предстоящие последствия. Когда он успокоится, придётся отвечать за всё: за свои действия, за истерику, за испорченный букет. Слуги непременно обсудят случившееся в мельчайших деталях, и он ничего не сможет с этим поделать. Свёкор узнает. Намджун узнает. И, без сомнения, зададут вопросы, на которые он не сможет дать ответа. Мимолётный всплеск эмоций обернулся грузом, который весил больше, чем любой букет. Стоила ли игра свеч? Определённо нет. Но уже ничего не исправить. Он не флорист, собрать букет обратно воедино всё равно не сможет.

Просидев ещё минут пять, почти оцепенев на холодном полу, Юнги только было собрался подняться, как вдруг раздался неожиданный стук в дверь. Мгновенно побледнев, он замер на месте, не зная, что делать и как быть. Принять хоть какое-то решение ему никто не дал. Не дождавшись ответа, Чимин по-свойски вошёл в комнату и, оглядев разбросанные лепестки и перевёрнутую корзину, задумчиво присвистнул, словно оценивая масштабы разрушения, затем медленно закрыл за собой дверь, прижимаясь к ней спиной.

— Утро не задалось? — хрипло произнёс Чимин, не сводя взгляда с Юнги. — Или просто тюльпаны осточертели?

— Жизнь не задалась, — скривился Юнги, не имея ни сил, ни желания как-то оправдываться. — Тюльпаны попались под горячую руку.

— Бывает, — понимающе кивнул Чимин, так будто тревога Юнги ощущалась даже сквозь стены. — Намджун укатил в Америку.

— Да, мне уже сказали.

— Ты из-за этого расстроился?

— По-твоему, мне больше делать нечего? — хмуро приподнял бровь Юнги. И вот как тут не обидится? — Я букет выпотрошил. Слугам и папе будет о чём поговорить. Причём не один день.

— Всё дело только в цветах? — выдохнул Чимин, явно не особо веря словам Юнги. — Так это поправимо. Давай всё соберём в корзину, а ночью Тэхён вынесет на мусор.

— Думаешь, твой Тэхён не проболтается?

— Нет, он будет молчать, — уверенно кивнул Чимин. Даже слишком уверенно для того, кто говорит об прислуге. — Могу гарантировать.

— А что ещё ты можешь гарантировать? — не смог промолчать Юнги. Хотя бы стоило. Много чего стоило.

— Что ты хочешь знать? — садясь на пол рядом с Юнги, прямо спросил Чимин, начиная собирать цветы. — Я отвечу честно.

— Вот прямо честно? — поднимая корзину, прыснул Юнги. — Слабо верится.

— А смысл мне лгать? — пожал плечами Чимин с лёгкой улыбкой и усталостью. — Я давно знал, что рано или поздно всё всплывёт. Правда, я удивлён, что Намджун ещё не в курсе.

— Скоро будет, — внимательно посмотрев на омегу, произнёс Юнги.

— Не сомневаюсь, — бросая цветы в корзину, скривился Чимин. — Я особо иллюзий не строил и всё равно не надеялся прожить с Намджуном долго и счастливо.

— Думаешь, узнав о твоих похождениях, он подаст на развод?

— Ни секунды в этом не сомневаюсь, — предельно честно ответил Чимин. — Таким людям, как Намджун, нужна идеальная картинка. Если кто-то в неё не вписывается, его выбрасывают.

— Или пытаются заменить кем-то новым.

— Да, или так.

— Зачем ты вышел за Намджуна? — задал Юнги такой непростой для себя вопрос. — Стало мало соблазнять и обворовывать?

— Знаешь, Юнги, далеко не всех альф нужно обворовывать, — нахмурился Чимин, сжимая в руках ароматные лепестки. — Они сами охотно дают денег, чтобы муж и семья не узнали.

— Проституция, воровство, шантаж, — потёр переносицу Юнги. — Это весь список твоих подвигов?

— С проституцией ты, конечно, перегнул, — тряхнул волосами Чимин. — Во всём остальном — да.

— Так что там с Намджуном?

— Точно хочешь знать?

— Иначе бы не спрашивал.

— Ладно, — не стал спорить Чимин. — Мы встретились случайно, я не искал с ним встречи. Тупо столкнулись в коридоре отеля, где я работал. Горничным, если что! Он сбил меня с ног, потом помог подняться. Да, вот так банально.

— Дальше что?

— Он не давал мне прохода, Юнги, — посмотрев в глаза омеги, признался Чимин. — Его люди ходили за мной по пятам. Где я, там и они. Потом он подошёл ко мне в баре, и я решил, что раз ему так охота на меня потратить деньги, не буду отказываться. Мы виделись иногда. Ничего такого. Потом целоваться начали. В какой-то момент его стало слишком много, и я решил, что пора заканчивать.

— Я будто не про своего мужа слушаю...

— Он пригласил меня в ресторан. Я согласился, — продолжил Чимин, никак не прокомментировав слова Юнги. — Это должна была быть наша последняя встреча. Я наивно думал, что если пересплю с ним, он отстанет. Не отстал. Всё стало только хуже. Потом у меня начались кое-какие проблемы, и я сказал ему «да».

— Значит, ни о какой любви с твоей стороны и речи не шло?

— Ну... — запнулся Чимин. — Он альфа видный, быть с ним рядом по-своему приятно. А любовь — дело последнее. Я вон развесив уши на твоего брата запал. И что в результате? Говорил он много, а на деле не сделал ничего.

— Хочешь сказать, что во всём виноват только Хосок? — на глазах помрачнел Чимин. — А ты белый и пушистый?

— Нет, — покачал головой Чимин. — Когда мы встретились во второй раз, он сказал, что ему плевать на моё прошлое. Заливал, что любит и хочет со мной семью и детей. Да, я был настолько глуп и очарован им, что поверил во всё и сразу. Первое время всё было прекрасно, но потом розовые очки дали трещину. Если мы встречали его коллег или знакомых, он всегда представлял меня переводчиком. Я злился, выносил ему мозг, а он клятвенно убеждал, что так будет не всегда. Как только он расскажет родителям о нас, всё изменится.

— Но он не рассказал, — понимая, к чему всё идёт, прошептал Юнги.

— Не рассказал, — подтвердил Чимин. — Потом ещё на брак с каким-то богатым омегой согласился. Я, естественно, возмутился, на что получил: мол, а что тут страшного? Там омега благородных кровей, идеальный для брака, а со мной он расставаться не будет, многие же живут на две семьи. Я послал его.

— И обокрал.

— Ага, — оскалился Чимин. — Три ляма и так золота по мелочи. Ещё на четыре ляма.

— Смотрю, ты горд собой, — закатил глаза Юнги. — Я не оправдываю Хосока, но и ты ничем не лучше.

— В любом случае всё в прошлом, — вернулся к сбору цветов Чимин. — Я не собирался водить с тобой дружбу, но ты мне правда понравился. Намджун тебя не достоин. Юнги, тебе ещё недолго осталось меня терпеть. Я по уши в дерьме. Кинул не того альфу. Не сегодня, так завтра он меня найдёт. Не факт, что я останусь жив после нашей встречи. Но это фигня, сам виноват. Давай пока я здесь поднажмём и избавимся от свёкра. Если его не будет рядом, тебе не составит труда уговорить Намджуна вернуться к суррогатному отцовству. И тогда никакой Сокджин не будет мусолить тебе глаза.

— И я должен поверить в твою бескорыстность в отношении меня?

— А что я могу с тебя поиметь? — засмеялся Чимин. — Личных денег у тебя нет, от моих проблем ты меня тоже никак не избавишь. Выходит, исключительно омежья солидарность мной движет.

— Хосок через неделю придёт в гости и всё расскажет Намджуну.

— Значит, у меня всего одна неделя, — сник Чимин. — Не густо.

— Чонгук тебе помочь не может?

— Чонгука ищут на пару со мной.

— Почему? — не понял Юнги.

— Он мне не брат, а подельник, — не видя смысла скрывать это и дальше, проговорил Чимин. — Тэхён, кстати, тоже.

— Ты притащил в мой дом своих подельников? — опешил Юнги.

— А куда мне их было девать?

— Я просто в ужасе!

— Ты такой красивый, когда злишься, — промурчал Чимин. — Разводись с Намджуном, он козёл. В этом мире ещё много альф.

— Пресвятые небеса, и ты туда же! — повысил голос Юнги. — Всё, на сегодня с меня хватит откровений. Хочу побыть один!

— Конечно, — поднимаясь на ноги, легко согласился Чимин. — Тэхён придёт через час. Нормально?

— Да.

Стряхнув с себя остатки цветов, Юнги откинулся спиной за пол и, дождавшись, пока Чимин уйдёт, устало прикрыл глаза. Слишком много информации. Слишком много шокирующих открытий. Слишком сильно хочется встать на сторону Чимина и заодно проклясть всех альф. Намджуна и Хосока в первую очередь. Но нельзя рубить с плеча. Нельзя безоговорочно верить всему, что говорит Чимин. Сейчас он немного полежит, а потом тщательно обдумает всё, что услышал. Обдумает и решит, как быть дальше.