Тюльпаны в целлофане

Истерика папы окончательно выжгла остатки спокойствия в груди Намджуна, словно полуденное солнце выжгло бы нежный росток, едва пробившийся из песка. Настроение, и без того хрупкое, рассыпалось, как стеклянный бокал на мраморном полу. Больше часа он терпел проповеди о морали и приличиях — каждый упрёк ложился на сердце тяжёлым камнем, и к исходу монолога он был уже в шаге от того, чтобы взорваться изнутри. Одно и то же. Одно и то же, снова и снова, как песок, сыплющийся в часах. Чем больше он пытался достучаться до папы, тем выше становилась стена между ними. И ведь папа не просто не желал его слушать, тот ещё и наотрез отказался спускаться на ужин, заявив, что не станет делить стол с «роднёй корейской шлюхи». Это, видите ли, ниже его достоинства. Он ведь не на помойке себя нашёл. На помойке нашли Чимина. Помойка к помойке притягивается. Папа настоятельно рекомендовал об этом подумать. И сделать, конечно же, правильные выводы. Вот что за бред?

Намджун, сжатыми до боли зубами, правда пытался объяснить, упросить, хотя бы смягчить тон, но папа был непреклонен, словно старый минарет, переживший сотню бурь. В итоге, устав бороться с ветром, он оставил родителя под присмотром слуг и вышел в сад, надеясь вдохнуть тишину жасминовой ночи. Вечер только начался, а он уже чувствовал себя обессиленным, как путник, прошедший пустыню без воды. Причём туда и обратно. Два раза. Ему бы побыть сейчас немного в одиночестве и перевести дух, но нельзя! Гость в доме. Обязанности мужа, сына, хозяина никто не отменял. На Юнги рассчитывать бессмысленно — омега научился внезапно «слабеть» каждый раз, когда возникала необходимость присутствовать рядом. И всё чаще в его и без того больной голове начинала биться крамольная мысль: не мстит ли омега так за второй брак? Не раненая ли гордость шепчет тому держаться в стороне? Да, это не похоже на Юнги... Но кто знает, на что способен омега, который чувствует себя преданным? Обиженное сердце — как восточный кинжал: внешне тонкий и красивый, но режет без предупреждения. В этом и таилась вся опасность.

Чимин, если злится, разрушает стены. Юнги — хрупкий, почти воздушный, но при этом его способы всегда точны, холодны и будто выточены временем. Омега не кричит, не ломает — просто отстраняется, и пустота рядом с ним становится громче любой ссоры. И эта тишина между ними... куда болезненнее любого скандала. Отказывать в близости — тоже оружие. Но ведь и течка близко. Запах омеги с каждым днём всё ярче и ярче. И как только придёт её жар, он намерен в деталях напомнить мужу, что связь их священна, что телесная близость — не прихоть, а нить, связывающая их души. Любовь — не монастырь, а тело — не пустыня для обета вечной сухости. Если Юнги об этом «забыл» — придётся напомнить. Секс прост, как дыхание... и так же коварен: в нём всегда прячутся подводные камни. И иногда они вылеченною с гору.

Нехотя вернувшись в дом и грузно опустившись на мягкий диван, Намджун устало прикрыл глаза и снова прокрутил в голове разговор с Чимином. То, с какой лёгкостью тот говорил о троих в постели, сбило его, как неожиданный порыв пустынного ветра. Он, Чимин и Юнги. Да, в глубине мысли такие бродили — грешные фантазии не спрашивают разрешения. Но одно дело — мимолётная картинка, другое — сделать шаг к ней. Чимин — открытый, смелый, как молодой сокол, рвущийся к ветру. Юнги — тих, осторожен, как ночной песчаный цветок, распускающийся только в лунном свете. Возле Чимина он может раствориться, исчезнуть, потерять голос. И как тогда быть? Как не показать, кого он желает сильнее? И слова Чимина — лёгкие, будто шутка, но цепкие: «Я бы его трахнул». Это должно было звучать игриво? Возбуждать? Или омега просто говорил правду? Не раз ведь признавался, что «всеяден» в любви. Хм...

Да и Юнги... С чего-то вдруг резко начал реагировать на пошлые шутки Чимина совсем иначе. Больше не вспыхивал, как прежде, не смущался до слёз. Спокойный взгляд, лёгкое дыхание, даже согласие нарисовать обнажённого Чимина — будто это не пикантность, а обычное дело. Что изменилось? Что теперь живёт между его омегами, чем они дышат за его спиной? И дышат ли вообще? Может, у него паранойя? Вполне ведь возможно. Возможно, но... Под грудной костью всё же расправлялась тонкая змея беспокойства. И это раздражало. Ему определённо стоит присмотреться как к Чимину, так и к Юнги. Доверяй, но проверяй. Да, лишним не будем. Собственное спокойствие и комфорт превыше всего.

— Намджун, пошли к столу, всё готово, — негромко проговорил Юнги, заглянув в гостиную, и тут же скрылся в лабиринте коридоров.

«Всё готово». Ну и прекрасно. Может, оно и к лучшему? Чем быстрее этот ужин закончится, тем скорее он окажется в мягком полумраке кабинета. Там, в прохладной тени полок и стекла, как раз ждала припрятанная бутылка хорошего виски — терпкого, как ночь над пустыней, и тёплого, как дыхание костра. Разве это не достойный повод наконец позволить себе расслабиться, отпустить тяжесть дня и сделать, наконец, глоток покоя перед сном? Коротко кивнув, будто соглашаясь не только с мыслью, но и с судьбой, Намджун поднялся на ноги и, медленно расправив плечи, направился в столовую. Шаги по мраморному полу отдавались тихим эхом, словно дом внимал каждому движению хозяина. За широкими дверями находились Чимин, Юнги и Чонгук — троица, затаившаяся за столом, словно путники в оазисе, терпеливо ожидающие, когда хозяин нальёт первый чай.

Переступив порог, Намджун окинул взглядом богатый стол — серебро блистало в свете хрустальной люстры, блюда источали благоухание восточных специй, а мягкие тени играли на стенах, делая обстановку почти камерной, домашней.

— Какой аромат, — торжественно произнёс он, будто пытаясь этими словами возвести хрупкий мостик к спокойному вечеру, пусть лишь на час. Пусть только на сегодня.

— Ваш повар — настоящий волшебник! — восхищённо протянул Чонгук, глаза которого сияли, как у ребёнка перед витриной с десертами. — Даже не знаю, с чего начать — всё выглядит божественно.

— Корейских блюд в меню немного, — с мягкой улыбкой заметил Намджун, опускаясь на своё место, — но я искренне надеюсь, что вы не останетесь голодным.

— В этом я ничуть не сомневаюсь, — засиял Чонгук. — Благодарю за гостеприимство.

— Что-то папы долго нет, — тихо шевельнул губами Юнги, неуверенно взглянув на двери. — Пойду позову его.

— Не нужно, — отрезал Намджун, не глядя на омегу. — Ему нехорошо. Всем приятного аппетита.

— О, правда? — язвительно протянул Чимин. — Настолько плохо, что бедному пришлось сбежать ужинать в сад? Бедолага... лишь бы не помер там от тоски.

— Чимин, прошу, — тяжело вздохнул Намджун, пальцами сдавив переносицу. — Ты же знаешь, папа человек непростой.

— Он хамло, не признающее границ, — голос Чимина окреп, словно хлыст. — Вечно учит других манерам, но сам ими и не пахнет.

— Думаю, Чонгук простит папе отсутствие за столом, — сипло произнёс Намджун, переведя взгляд на гостя. — Верно?

— О, безусловно, — легко махнул рукой Чонгук, даже не дрогнув лицом. — У нас дед такой же: что-то выдумает, обидится на ветер, а потом демонстративно игнорирует всех подряд. Только вот подобное поведение позорит не тех, на кого, собственно, направлен игнор, а дом, в котором он живёт. И его главу. Очень жаль, что не все это понимают.

Тишина звякнула о серебро приборов и застыла, как горячий воздух над пустыней. Намджун едва не поперхнулся собственным дыханием, уставившись на Чонгука так, будто тот только что публично бросил ему в лицо перчатку, да ещё и улыбнулся при этом. Никто — никогда — не ставил его в угол столь легко, холодно и почти изысканно. Слова Чонгука ударили негромко, но прицельно: его упрекнули в неуважении, поставили под сомнение его авторитет как главы семьи. И самое омерзительное заключалось в том, что возразить было нечем. Он оказался заперт между двух стен, как в сужающемся коридоре: выбраться невозможно, а шаг вперёд — только лбом об камень. Защищать папу? Смехотворно. Тот специально ушёл в сад, выставляя своё презрение, как знамя на ветру, чтобы все видели, как высоко он себя ставит над гостем и над вторым мужем собственного сына. Согласиться с Чонгуком — значит признать свою слабость. Возразить — оправдать неуважение. Промолчать — проглотить оскорбление и сделать вид, что оно не прожигает кожу.

Правильного выхода не существовало. Казалось, будто сама судьба, словно злой джинн, заключила его в стеклянную колбу: видишь всё, чувствуешь всё — и ничего не можешь сделать, кроме как стоять и медленно задыхаться от собственного бессилия. А ведь ответит всё равно, что-то нужно...

— Сначала папа демонстративно игнорирует гостя, потом не спустится на ужин к важному бизнес-партнёру, потому что за столом будет Чимин, — тихо произнёс Юнги, покачав головой с мягким, но железным укором. — Намджун, так дальше нельзя. Нужно что-то решать.

Фраза ударила точнее и больнее, чем выстрел. Ещё не успела улечься горечь от слов Чонгука, как вторым залпом прошил Юнги. Собственный муж — не просто указал на проблему, а сделал это при чужих людях. Взял и подрезал крылья прямо на глазах у всех. И самое коварное — был прав, и это добивало сильнее, чем упрёк. Авторитет шатнулся, как карточный дом, и Намджуну пришлось изо всех сил удерживать лицо, будто шлем, который вот-вот сорвёт ветром.

— Уверен, что папа успокоится и завтра обязательно выкажет своё уважение, — сквозь зубы процедил Намджун, убийственно посмотрев на Юнги.

— Я не склонен обижаться на пожилых людей, — пожал плечами Чонгук. — Давайте лучше ужинать.

— Опять нет кимчи, — скривился Чимин. — Неужели так сложно заквасить капусту?

— Можем завтра сами сделать, — накладывая в тарелку рис, предложил Чонгук.

— А давай! — тут же оживился Чимин. — Юнги, можешь утром отправить на рынок кого-то из слуг? Я дам список, что нужно купить.

— Конечно, — легко согласился Юнги.

— Спасибо, ты лучший, — послал омеге воздушный поцелуй Чимин.

Полуулавливая смысл лёгкой беседы за столом, Намджун машинально кивал, изображая живой интерес к успехам Чонгука в учёбе, но внутри всё гудело, как раскалённый пустынный воздух над шоссе. Раздражение жило под рёбрами — тяжёлое, вязкое, как горячий мёд, и не давало дышать. Как только ужин завершится — он поговорит с папой. Не намёками, не мягкой просьбой, а жёстко, как рубят финиковую пальму, что дала горькие плоды. Он потребует извинений. Не ради приличия — ради чести. Как ему требовать уважения к папе от Чимина, если сам папа позволяет себе плевать на омегу при всём доме? Это — позор. И Чимин не из тех, кто проглотит оскорбление. Взбунтует же! Видят небеса, он этого не хотел. Но раз его отец забыл границы дозволенного, он заново прочертит их — аккуратно, уверенно, как кади чертит строки приговора. И да сохранит Всевышний того, кто решит переступить эту черту снова. Слово альфы — как присяга перед Богом. И никто не смеет усомниться в его слове. Никто.

— Намджун, Вы не против, если я выйду покурить? — спросил Чонгук, внимательно посмотрев на альфу. — Уши уже просто в трубочку сворачиваются.

— Конечно, — отмер Намджун. — Думаю, мы можем уже перейти на «ты».

— С радостью, — улыбнулся Чонгук. — Ты куришь?

— Иногда за компанию могу, — поняв, что это неплохой шанс поговорить с альфой наедине, произнёс Намджун. — Если угостишь сигаретой, я с тобой.

— Пошли тогда, — поднимаясь на ноги, махнул рукой Чонгук. — В саду можно?

— Да.

Жестом показав альфе путь, Намджун мягко поднялся из-за стола. Стул отъехал почти бесшумно, как и должно быть в доме, где уважение и воспитание дышат в каждой детали. Он уверенным шагом направился к саду, туда, где густая ночь уже укрывала мраморные дорожки и фонтаны. На свежем воздухе жара казалась иной — плотной, как бархат, напитанной ароматом жасмина и далёкой пыли пустыни. Намджун остановился чуть в стороне от открытых дверей, в тени финиковой пальмы. Чонгук догнал его. Их взгляды пересеклись — спокойные, серьёзные, но искрящиеся невысказанным пониманием. Альфа протянул сигарету, и Намджун, чуть опустив голову, принял её; огонь зажигалки вспыхнул янтарём, отражаясь в его глазах. Затянувшись — коротко, словно лишь ради жеста, — он негромко произнёс, вдыхая ночной воздух, пропитанный теплом и роскошью востока:

— Ну что... Как тебе Эр-Рияд? Культурный контраст чувствуешь сильно?

В его голосе звучало любопытство — искреннее, но с тонкой нотой гордости хозяина, который знает цену своему дому и своей земле.

— Город безумно красивый, что касается культуры, — тихо начал Чонгук, оглядывая сияющие вдали огни, в которых отражались купола и стеклянные шпили. — Всё словно соткано из золота и молитв, из песка, на котором веками писали судьбы. Но... — он чуть улыбнулся, — разница чувствуется во всём.

— И насколько остро?

— Весьма ощутимо. У нас в Корее всё куда быстрее. Там люди будто живут в постоянном беге: работа, шум, неон, бесконечные планы на завтра. Город зовёт, толкает вперёд. Здесь же... Всё держится на тишине и достоинстве. Здесь время течёт, как густой мёд. Никто не спешит, не суетится. Жара учит терпению, традиции — смирению, а уважение... Уважение словно закон пустыни: если его нарушишь, солнце сожжёт тебя первым. Ну, мне так показалось.

— Ты не далёк от истины, — усмехнулся Намджун.

— У вас даже быт другой, — мягко добавил Чонгук. — В Корее мы привыкли к тесным улочкам, маленьким кафе на каждом углу, к шуму разговоров, запаху бульонов и жарящихся ночами закусок. А здесь — просторы. Дом не дом, а маленькое королевство. Слуги движутся так тихо, что кажется, будто стены сами заботятся о тебе. Тут жизнь будто разделена: внутренняя — для семьи, и внешняя — для мира, и между ними непересекаемая грань. Безусловно, в каждой культуре есть своя гордость и своя красота. Просто здесь — всё глубже. Люди словно строят мир вокруг чести и памяти, а у нас — вокруг будущего и прогресса. Не лучше и не хуже. Просто... два разных ветра.

— Пустыня и вправду любит говорить через ветер, — негромко согласился Намджун. — Но если научиться слушать, она откроет гораздо больше, чем кажется.

— Это похоже на правду.

— Не страшно было отпускать брата в наши края?

— Нет, — уверенно ответил Чонгук. — Мне нравится суровая честность Саудовской Аравии. Здесь всё прямое: солнце, ветер, слово. Чимин... сложный. Он не привык слушаться, не умеет держать язык за зубами, когда следовало бы. Не думаю, что в Корее нашёлся бы альфа, который смог бы обуздать его нрав. Так что на тебя у меня большие надежды.

— Проще пустынного жеребца усмирить, чем твоего брата, — фыркнул Намджун, не удержавшись.

— Не стану спорить, — спокойно откликнулся Чонгук, уголком губ показывая, что согласен.

— Чонгук, — осторожно перевёл разговор Намджун, — что случилось с сыном Чимина?

— Это лучше спросить у него.

— Безусловно. Но он не говорит.

— И неудивительно, — отрезал Чонгук. — Какой омега станет выворачивать своё прошлое перед любимым альфой? А ты для него любимый, Намджун. Иначе под венец бы не пошёл.

— Я понимаю, что он не ангел, — тихо проговорил Намджун, чувствуя, как лёгкая дрожь удовлетворения — и колючий укол ревности — прошлись по нему. — И что прошлое было... бурным. Скажи как есть. Между нами останется.

— Ты и сам уже понимаешь, — Чонгук провёл пальцем сигарете. — Он пропал на год. Вернулся беременный. Кто отец — туман. Не думаю, что он сам знает.

— Почему его лишили родительских прав? — сильнее сжал челюсть Намджун. Слова «не уверен, что он сам в курсе» неприятно скребли внутри, словно песчинки под кожей. Насколько же гулящим был его омега до брака?

— Он... плохо справлялся с ролью папы. Не справился совсем.

— И всё?

— Да, — кивок, ровный, тяжёлый. — Это дыра, которая до сих пор в нём болит. Он скучает по сыну. Но вряд ли увидит его снова. Дедушка очень заботится о «чести семьи». Как он сказал: «Одной бляди в семье достаточно».

— Ребёнок — омега?

— Да.

— Сложная история...

— Намджун, — голос Чонгука стал ниже, — я не оправдываю Чимина. Но травмы не лечатся приказами.

— Травмы? — поднял взгляд Намджун.

— Если он сочтёт нужным — расскажет сам, — тон не терпел возражений. — Он не плохой. Он... переживший. Просто будь рядом. И он ответит тем же.

— Так и будет, — тихо сказал Намджун.

— Вернёмся к ужину?

— Давай.

Затушив сигареты, они неторопливо повернули к дому. Свет из окон разрезал ночную тьму золотыми полосами, будто клинья света пытались удержать мир в равновесии и не дать ему рассыпаться в прохладной арабской ночи. Намджун остановился на шаг позади, глядя в сторону сада, где ещё недавно спорили тени и голоса. Тишина тянулась густой, как вечерний воздух перед песчаной бурей, а мысли копошились в голове — быстрые, неугомонные, словно пустынные мошки, слетающиеся на свет. Чимин — сложный, острый, как оазисная ветка акации. Тёплый на поверхности, улыбкой, дерзостью, светом — и в то же время прячущий под собой выжженную землю, корни пережжённых чувств, чёрную память былых штормов. Сколько ещё боли омега носит? Сколько прячет за смехом и упрямым вздёрнутым подбородком? И где — среди всех этих шрамов и молчаний — место для него, мужа? Помощь омеге нужна... очевидно.

Но как помочь тому, кто учился выживать один и привык не просить? Может быть, хватит ждать? Хватит надеяться, что омега сам впустит, сам доверится, сам откроет сердце? Иногда ведь дверь не распахивается сразу — её осторожно трогают ладонью, снова и снова, пока замок не поддастся. Пока человек не поймёт, что за этой дверью — не враг. Это ведь именно тот случай.

Глубоко вдохнув прохладный аромат жасмина и горького табака, Намджун расправил плечи и, наконец, двинулся вслед за Чонгуком, который уже успел скрыться за стенами дома. Ему есть о чём подумать. Сегодняшняя ночь будет долгой...