Тюльпаны в целлофане

Огромная корзина с алыми тюльпанами неожиданно показалась Юнги чем-то чужим, словно принесённым с другой планеты, — слишком ярким, слишком живым для этой мёртвой комнаты, где всё давно застыло в покорной тишине. В интерьере, затянутом в выцветшие тона песка и старого кофе, не менялось ничего уже больше пяти лет. Воздух стоял густой, как засахаренный мёд, а свет пробивался сквозь окна лениво, будто сам боялся нарушить покой дома, где каждый предмет жил по воле свёкра. Он бы, может, и рад сменить занавески — эти вечно запылённые, тяжёлые, как укор, или же поставить новый кофейный столик, с округлыми ножками и резным краем, но нельзя. Без разрешения папы нельзя даже ветку жасмина в саду сорвать. Что уж говорить о чём-то большем. Он вроде бы и хозяин в доме, да только на бумаге: в действительности — лишь красивый силуэт рядом с тем, кто правит. Будь воля свёкра, тот бы и гостей сам встречал, держа под руку сына. Но увы и ах, по традиции рядом с главой рода должен стоять муж, улыбаться, говорить ровно столько, сколько нужно. Хорошо, что хоть улыбаться можно втроём — уже так вообще вчетвером, — иначе кто знает, можно и на финик отравленный случайно нарваться.

Сонно потерев глаза, Юнги нехотя выбрался из-под шёлковой простыни и, не имея сил даже умыться, подошёл к корзине. Тюльпаны — алые, плотные, с налётом утренней влаги — стояли, как солдаты, которым приказали улыбаться. Взяв за ободок корзину, он остервенело оттащил цветы в сторону, словно освобождая пространство от воспоминаний. Когда-то такие цветы были для него символом радости, знаком внимания, обещанием тепла. Теперь — лишь доказательство того, сколько стоит слово альфы, которого он когда-то назвал своим мужем. Эти цветы больше не украшение, а зеркало, где отражается всё, что увяло между ними. Алый в их лепестках стал цветом усталости, не страсти; капли росы — слезами, которых никто не видел. Даже аромат, некогда тонкий и нежный, теперь казался ему резким, как ложь, которой пропитаны стены этого дома. С сегодняшнего дня в его спальне нет места тюльпанам. Хватит. Надоело! Или, как сказал бы Чимин: «Эти цветы тут вообще ни о чём». И был бы прав.

Юнги не хотел этого, небеса тому свидетели — не хотел, но ядовитые слова Хосока о разводе всё чаще всплывали в его памяти, как пузырьки воздуха на дне застоявшегося колодца. Сначала редкие, невинные, потом всё настойчивее — пока не начали звенеть под кожей, как тревожный колокольчик перед бурей. Может, правда, стоит? Да, это будет позором. В их мире развод звучит громче пощёчины. Да, это одиночество — длинное, вязкое, без конца, как песчаная дорога за городом, по которой никто не идёт. Ведь какой альфа захочет взять в мужья бесплодного, «использованного» омегу, у которого на теле следы не страсти, а терпения? Да, вся родня отвернётся. Будут шептаться, осуждать, вздыхать с показным сочувствием. Но разве всё это хуже того, через что он проходит сейчас?

Если уйти от Намджуна — просто встать и уйти, как из дома, где давно не пахнет теплом, — можно было бы поселиться в дедушкином домике. Тихом, небольшом, всего на десять комнат, но своём. Там стены не шепчут, а молчат. Там можно дышать. Он мог бы взять в руки старый дедов бизнес — небольшой, но живой, как финиковая роща у колодца, и самому обеспечивать себя. А если чего-то не хватит — Хосок будет рядом. Брат всегда будет рядом. В присутствии того мир снова приобретает цвет: яркий, солнечный, как песок после дождя. По сути, ему даже необязательно работать — брат покроет всё, от нужд до капризов, от смелости до страхов. Тот — словно личный супергерой, только без плаща, но с вечной готовностью заслонить собой от любого зла.

И всё же... До чего же сложно решиться. Мысль о разводе будто камень на сердце — тяжёлый, обжигающий. А ещё страшнее — услышать голос родителей, наполненный разочарованием. Они ведь так его не воспитывали. Они учили терпению, долгу, смирению — всему тому, что делает клетку уютной и узаконивает её прутья. Вот чего ему, такому неблагодарному, не хватает? Живёт ведь так, что грех жаловаться! Первый муж не какой-то там «поздний выбор». Сидит себе на законном месте, рядом с альфой, в почёте, под охраной рода, с полным набором благопристойных благ: ковры мягкие, чай дорогой, улыбка на лице — присутствует. Второй муж — и тот прелесть какой человек. Всей душой к нему, внимательный такой, как тот кот, который знает, где стоит миска. Ни ссор, ни ревности, ни сцен — сплошная идиллия, хоть в рамку вставляй и в семейный зал славы. Ага, как же! Он словно в музее! Красиво, тихо, безопасно и категорически нельзя дышать. Его жизнь выглядит так, будто кто-то поставил её под стекло и подписал снизу табличку: «Образцовая семейная гармония, Саудовская Аравия, XXI век». И смешно, и плакать хочется! Плакать даже как-то больше.

Пересилив утреннюю вялость и тянущее чувство раздражения, Юнги всё же нехотя взял курс на ванную. Там, под шелест воды, он наскоро привёл себя в порядок — насколько это вообще возможно, когда душ прохладен, а мысли горячее кофе. Зеркало, запотевшее, как после вздоха, отразило человека, который уже давно научился носить лицо приличия, как маску. И от этого вновь болезненно кольнуло в груди. Переодевшись, он неторопливо направился вниз. Завтрак совсем скоро. Да и чашка кофе сейчас точно лишней не будет. Главное только, чтобы вчерашние страсти не повторились. Хотя, если быть честным... Перекошенное от гнева лицо Намджуна запомнилось ему куда сильнее, чем аромат ужина. В этом гневе было что-то чарующе живое, почти красивое, как вспышка молнии в пустыне. И, о чудо, как филигранно и в то же время нагло Чонгук осадил Намджуна! Словно играючи, с той лёгкой учтивостью, которая режет острее ножа. Без тени стеснения, в открытую совсем ещё юный альфа попрекнул старшего альфу тем, что тот не способен совладать со своим папой.

Свёкор не спустился к ужину, желая унизить Чимина? Хорошо! Тогда брат этого самого Чимина унизит главу дома. 1:1, как говорится. И до чего же это было красиво! Почти театрально. Он едва сдержался, чтобы не захлопать в ладоши — так и подмывало. Вот бы Чонгук задержался у них подольше. Может, и свёкор тогда перестал бы строить из себя непойми что и вспомнил, что такое хорошие манеры. В противном случае, тот просто съедет. План Чимина ведь вполне себе неплох. Ради такого он себя и в новом пикантном жанре живописи попробует. Тем более, что рисовать красивого обнажённого омегу куда приятнее, чем бесконечно заваривать свёкру чай, слушая его нравоучения о долге и благопристойности. И нет, ему не стыдно. Вот ни капельки! И он, и Чимин — омеги. Что тут такого?

Поправив волосы и плавно спустившись в гостиную, Юнги намеренно остановился на пороге, будто проверяя, всё ли на месте, все ли действующие лица здесь. Его глаза, слегка усталые, но живые, встретились с Чимином и Чонгуком, и на лице неожиданно расплылась мягкая, почти непринуждённая улыбка. Она была дружелюбной, тёплой, как лёгкий утренний ветер, пробегающий по песчаным дюнам, и в то же время сдержанной, словно он не хотел выдавать ни лишних эмоций, ни мыслей, что роились у него в голове. Да, эти люди ему действительно нравились, но знать им об этом было совсем не обязательно.

— Доброе утро, — проговорил он, и голос его прозвучал спокойно, ровно, как струящаяся вода в утреннем колодце, тихо наполняя комнату знакомой теплотой.

— Привет, Юнги, — тут же оживился Чимин. — Как спалось?

— Приветствую, — кивнул Чонгук, откладывая в сторону телефон.

— Отлично спалось, — проговорил Юнги, присаживаясь в кресле. — Никто не мешал.

— Мне тоже, — всё верно понял Чимин. — Прекрасное чувство.

Кивнув, соглашусь со словами омеги, Юнги только было собрался поинтересоваться у Чонгука, насколько комфортно тот спал прошлой ночью, как из сада, словно сквозь густой потусторонний мрак, в гостиную медленно вплыл свёкор, дышащий такой едкой злостью и напряжением, что невольно становилось дурно. Всем без исключения. За ним, словно тень, следовал хмурый Намджун. Настолько хмурый, что воздух в комнате, казалось, сжался, а уровень тревоги поднялся почти вдвое. И не только в доме, а по всей стране.

Невольно замер на месте, Юнги несмело оценил происходящее, напрасно пытаясь сделать хоть какие-то выводы. Что-то явно случилось. Лицо свёкра выражало такую непримиримую ярость, что казалось, он вот-вот набросится на кого-то из присутствующих, готовый перегрызть горло хотя бы в трёх местах. Внутри закрутилась тревога, смешанная с непроизвольным удивлением: никогда прежде он не видел папу настолько холодным и угрожающим, словно сам воздух в комнате стал плотнее и тяжелее. Он бы многое сейчас отдал, чтобы оказаться в своей комнате. А ещё лучше: за спиной Хосока.

— Доброе утро, — выдавил из себя Намджун. — Папа хочет кое-что сказать.

— Я тебе этого никогда не прощу, — сквозь зубы процедил свёкор, зыркнув на сына. — Вот оно того стоит?

— Папа, все ждут, — даже в лице не изменившись, проговорил Намджун.

— Чонгук-ши, прошу меня простить за вчерашнее, — чуть ли не выплюнул в лицо альфе свёкор. — Моё поведение было недопустимым.

— Всё в порядке, — на автомате кивнул Чонгук. — Надеюсь, что сегодня Вы чувствуете себя лучше.

— Доволен? — вновь посмотрев на сына, рыкнул омега. — Могу я идти к себе?

— Да, отдыхай, — отмахнулся Намджун, отступая в сторону. — Юнги, папа не сможет поехать сегодня на званый ужин, так как думает о своём поведении, поэтому ты займёшь его место. Будь готов к четырём часам вечера.

— Почему я? — выдохнул Юнги раньше, чем успел осмыслить сказанное. Вот же встрял!

— К Чимину брат приехал, — приподнял бровь Намджун. — Кто, если не ты?

— Л-ладно, — протянул Юнги. — Заодно с братом увижусь.

— Вот и решили, — одобрительно улыбнулся Намджун. — Успеешь?

— Да, конечно.

Немного растерянно переведя взгляд с мужа на Чимина, Юнги выдавил из себя улыбку — слабую, натянутую, словно стараясь убедить и самого себя, что всё в порядке, затем, стоически сдерживая в груди тревожное предчувствие, он поднялся на ноги и медленно направился в столовую. Каждый шаг давался ему с усилием, так, как будто тяжесть невидимого груза прилипла к ногам. Что за чертовщина? Он бывал на подобных мероприятиях сотни раз, и всё всегда проходило без сучка и задоринки. Что же изменилось сейчас? Почему ему так неспокойно? Из-за Чимина? Или из-за того, как на это отреагирует омега? Странный повод для паники. Чимин не из молчаливых — если бы был против, сказал бы сразу. Тут что-то другое, понять бы ещё что...

Стол, щедро заставленный всевозможными блюдами, не вызывал у Юнги ни малейшего аппетита. В горле всё слиплось, кофе горчил острее, чем обычно, а руки предательски дрожали, выдавая внутреннее напряжение, от которого невозможно было укрыться. Каждый глоток, каждый жест казались испытанием. Ещё и время растягивалось, словно вязкая смола, из которой не выбраться. Кое-как продержавшись до конца завтрака и не запомнив ни слова из произнесённого за столом, он вежливо поблагодарил за еду и поспешил подняться к себе. До выезда почти четыре часа. Вполне хватит времени на встречу с панической атакой. И может даже не с одной.

Закрывшись в комнате и зарывшись с головой в гардероб, Юнги быстро нашёл всё, что ему было нужно — одежду, аксессуары, мелочи, которые создавали образ безупречно ухоженного омеги. Сменив наряд и аккуратно уложив волосы, он лёгкими движениями нанес на лицо едва заметный макияж, подчёркивающий черты, не выдавая напряжения. Оглядев себя в зеркале, он кивнул с тихим удовлетворением. Выглядит неплохо. Улыбку ещё на губы натянет, и вообще прекрасно будет. Дело останется за малым: улыбаться и кивать на все шутки про второго мужа. Даже на глупые и неуместные. Вот вроде бы высшее общество Саудовской Аравии, а поведение, как у обычной челяди.

Он справится. Должен справиться.

Ровно в четыре часа, спустившись вниз и без слов сев в машину, Юнги, даже не пытаясь вникать в болтовню Намджуна, хмурой тучей доехал до места проведения мероприятия и, выйдя из машины, тут же преобразился. Улыбка расцвела на его губах, словно хрупкий нежный цветок, робко распускающийся на рассвете. В глазах заблестел тихий огонь, мягко играя светом и отражая внутреннюю живость. Каждое движение было плавным и грациозным, как спокойная река, текущая меж камней, придавая всей его позе лёгкость и естественную уверенность. Намджун рядом с ним выглядел таким довольным и гордым. Ещё бы, все восхищённые взгляды альф были прикованы именно к нему. Игра в идеальную семейную пару продолжается...

— О небеса, что это за красота? — раздалось на всю округу знакомым голосом брата. — Малыш Ги, ты ли это?

— Нет, я всего лишь твоя молчаливая галлюцинация, — искренне прыснул Юнги, поворачиваясь к брату. — Рад тебя видеть, Хосок.

— Иди ко мне! — обнимая брата, пропищал Хосок. — Давай сбежим от твоей потасканной куртизанки, по ошибке называющейся мужем. Где, кстати, папулю потеряли?

— Хосок, — прищурился Юнги, отвесив брату шуточный подзатыльник. — Пошли поищем, чего бы выпить. А папа «наказан». Намджун, развлекайся.

— Да, Намджун-и, развлекайся, только третьего мужа не ищи, — не смог промолчать Хосок. — Я тебе ещё за второго морду не набил.

— Ты, как всегда, Хосок, — укоризненно покачал головой Намджун. — Отдыхай, Юнги.

Взяв брата под руку и крепче прижав к себе, Юнги терпеливо дождался, пока Намджун скроется из виду, а затем негромко проговорил:

— Если ты промолчишь, у тебя во рту что — завоняет?

— Ненавижу этого мудилу, — цыкнул Хосок. — Давай наймём киллера?

— Ты опять какой-то киношедевр сомнительного качества посмотрел? — приподнял бровь Юнги. — Сначала подкупить Чимина собирался, теперь убить Намджуна, дальше что?

— На тебе женюсь, — фыркнул Хосок. — Инцест — это же дело семейное.

— Ты дебил?

— Прости, — виновато потупил взгляд Хосок. — Перегнул чутка палку.

— Как твои дела? — пнув брата, спросил Юнги. — Папа говорил, что уже назначена дата твоей свадьбы. Не мог мне сразу сказать? Я до сих пор не выбрал подарок.

— Знаешь, что будет лучшим подарком на свадьбу для меня?

— Мой развод?

— Зришь в корень, — заиграл бровями Хосок, потянувшись к телефону.

— А кроме этого?

— Твоего присутствия с головой хватит, — подмигнул брату Хосок, попутно ища что-то в телефоне. — Юнги, я всё не могу перестать думать про вашего Чимина.

— Хосок... Это уже не просто паранойя, а самый настоящий психоз.

— Знаю, — не стал спорить Хосок. — Поэтому и перерыл целую кучу флешек в поисках фотографии рыжей суки. И нашёл, кстати. Посмотри, скажи, что это не он, и я успокоюсь. Хорошо?

— Давай, — уверенно кивнул Юнги. — Закроем эту тему раз и навсегда.

— Вот, — протягивая омеге телефон, выдохнул Хосок. — Это три года назад было. Не думаю, что он сильно изменился.

Взяв в руки телефон, Юнги хмуро посмотрел на фотографию. Перед глазами сиял рыжеволосый омега с широкой, искренней улыбкой, взглядом, полным живости и непринуждённого веселья. Увидев такие знакомые черты лица, сердце тут же замерло, а внутри словно внезапно остыла вся кровь — шок прошёл по телу ледяной волной. Он на мгновение чуть не забыл родную речь, губы задрожали, пытаясь вымолвить хоть слово, но ничего не выходило. Образ на экране казался нереальным, словно чужая жизнь, которую он случайно подглядел сквозь стекло, где всё дышит свободой и светом, а он — всего лишь наблюдатель. Но разум медленно, с упорной настойчивостью, складывал пазл воедино: это же Чимин. Его Чимин. И одновременно — Чимин Хосока. Ошибки быть не могло. Две жизни, две маски, одно и то же лицо, одно и то же имя.

— Я так и думал, — горько выдохнул Хосок. — Вот же сука...

— Я ничего ещё не сказал, — захлопал ресницами Юнги, слишком медленно переваривая услышанное.

— Твоя реакция говорит громче любых слов.

— Это просто совпадение.

— Серьёзно?

— Да, — уверенно кивнул Юнги. — Когда я сказал ему, что мой брат Чон Хосок, он здорово удивился. Даже растерялся. Сказал потом, что читал о тебе в газете.

— И ты ему поверил? — повысил голос Хосок. — Я поговорю с Намджуном.

— Не нужно! — вцепился брату в руку Хосок.

— Юнги, очнись, наконец! — прорычал Хосок. — Чимин не ангел, а обычная шлюха! Он сначала спит с альфами за деньги, а затем уходит в закат, прихватив с собой деньги и прочие ценности.

— Спит, а не замуж выходит.

— Не ищи ему оправдания!

— Дай мне неделю, — потерев переносицу, проговорил Юнги. — Потом всё расскажешь Намджуну.

— Юнги...

— Всего неделя. Я так много прошу?

— Что ты хочешь узнать за это время?

— Позже объясню.

— Ты пожалеешь об этом.

— Не сомневаюсь.

— Неделя, Юнги! — нехотя сдался Хосок. — И ни дня больше.

— Договорились.

«Договорились»... Вот что он сейчас творит? Зачем защищает Чимина? Гнать того нужно подальше от дома и семьи, а не пытаться понять и найти причины оставить возле себя. Дурак! Какой же он дурак. Всегда был, есть и будет.