Тюльпаны в целлофане

Умные люди — это те же пахучие цветы; один приятен, а от целого букета болит голова. Даже если в этом самом «букете» всего два цветка. Тубероза — это Чонгук и гардения — Тэхён. Хотя... после их «гениального» предложения забеременеть эти милые растения неожиданно трансформировались и обернулись в глазах Чимина чудовищными аморфофаллусом титаническим и раффлезией Арнольди — гигантскими, зловонными, уродливо прекрасными. О, сколько слов было произнесено за последний час, сколько предположений и логических выкладок было извергнуто их ртами, но возымело ли это хоть какой-то эффект? Нет. Абсолютно нет! Они не продвинулись ни на шаг. Фархад всё ещё безбожно впереди, а они беспомощно плетутся за ним, будто путники, заблудившиеся в песчаной буре. Всё это — безумие, разлившийся океан, бьющееся о собственные берега сердце. Глупо надеяться на то, что Намджун из одной лишь доброты душевной кинется их спасать. На спасательный круг тот даже с натяжкой не тянет. Едва Фархад узнает, где они прячутся, тотчас же вызовет Намджуна на разговор, после которого их, не моргнув, вышвырнут из дома пинком под рёбра. И никакая любовь не спасёт. Намджун не станет рисковать репутацией ради омеги с запятнанной репутацией, годами зарабатывавшего телом — не душой.

Да и если так вдуматься — кто стал бы рисковать? Таких, как он, в мире предостаточно. Ради них не вынимают мечей из ножен. Героями альфы становятся ради чистых, благородных омег, сияющих, как утренняя роса, — ради таких, как Юнги. И не то чтобы Чимин раньше этого не понимал — просто не придавал значения. Он всегда знал, кто он есть, и даже не думал стыдиться. Секс — оружие, и в его руках оно было острым, точным, изящным. Но сейчас это самое оружие дало осечку: Фархаду больше не было дела до его ласк — альфу сейчас интересовало лишь его тело, желательно обескровленное, неподвижное, безмолвное. И тот его обязательно получит. Вопрос лишь во времени. Бежать? Конечно. Но куда? Остаться — значит погибнуть. Этот дом — иллюзия счастья, где вырезаны целые кадры жизни. Годы, прожитые в холоде и одиночестве, вновь поднимались из пепла каждый раз, когда ему начинало казаться, будто он наконец в безопасности — безопасности, которой у него не было с самого рождения. И вряд ли теперь когда-то появится.

Куда бы он ни шёл, за ним всегда бредут призраки — усталые, выцветшие, с пустыми глазами. Ступени режут подошвы, как острые камни, улицы с домами цвета слоновой кости манят сиренами с цветочными ртами и зубчатыми лепестками. И он почти готов откликнуться на их зов. Умирать не страшно. Страшно — не успеть переписать активы на сына. Что ждёт его ребёнка без защиты, без денег, без имени? Пустота — холодная, вязкая, как утренний туман над безжизненной равниной. Мрачное, отвратительное «ничего», где даже надежда звучит как насмешка. Он не мог позволить, чтобы сын повторил его собственный путь — этот бессмысленный бег по осколкам чужих желаний. «Живи быстро, умри молодым» — фраза, что словно выбита на его судьбе. Но Сонхва не должен идти за ним. Он должен жить долго, счастливо, свободно — как ветер, что не знает цепей.

Да, положа руку на сердце, изначально он не собирался сохранять беременность. Тогда это казалось безумием — рожать от кого-то вроде Хосока. Всё кричало, что это ошибка, что конец предрешён. Но жизнь, как всегда, рассудила по-своему. Когда Сонхва появился на свет — крошечный, тёплый, отчаянно живой — внутри Чимина что-то безвозвратно изменилось. Любовь пришла не громом, не вспышкой, а тихо, как утренняя молитва, и заполнила всё пространство между дыханием и сердцем. Теперь он не просто хотел — он должен был сделать всё, чтобы сын никогда не знал страха и унижения, чтобы мир не раздавил его своим бездушным золотом и чужими законами. Он хотел бы стать стеной, огнём, даже тенью, лишь бы его мальчик однажды смог идти вперёд — не оглядываясь, но всё, что он сейчас мог, — это лишь дать материальный старт. Не много и не мало. Базовый минимум, в детстве казавшийся ему роскошным максимумом.

Упрямо игнорируя гулкую боль, что стучала в висках, как глухой барабан войны, Чимин поднялся на ноги — слабые, будто налитые ватой, не желающие его держать, и, пропустив мимо ушей беззаботную болтовню Чонгука и Тэхёна, тяжело выдохнул и шагнул на балкон. Душно. Воздух стоял, как расплавленное стекло, — густой, липкий, неподвижный. Ноябрь, а за окном всё те же тридцать с лишним градусов. Даже ветер, тот, что обычно спасал от жары, сегодня лениво молчал, будто и сам устал дышать. Песок за оградой дрожал, превращаясь в мираж, солнце плавилось над городом, как янтарь в пламени. Тропически-пустынный климат. Омега скривился. Нет, это точно не его стихия. Его телу, его душе, его уставшим нервам нужен другой воздух — влажный, с запахом дождя, где ветер переменчив, как настроение влюблённого, где лето обнимает осень, а зима тихо разговаривает с весной. Умеренно муссонный — вот это да, самое то. С четырьмя сезонами, с ливнями, что смывают грехи и усталость, с прохладой, в которой можно дышать полной грудью. Здесь же всё будто застыло. Даже время, кажется, потеет и ничего с этим поделать не может.

Скосив взгляд вниз, Чимин не сразу заметил среди слуг знакомую фигуру — Юнги, который, казалось, изо всех сил пытался стать частью сада, слившись с кустом жасмина. Белые цветы обрамляли его лицо, как тихое облако, а взгляд — потерянный, отрешённый — выдавал желание исчезнуть, растаять в ароматной тишине, чтобы ни одна тень, ни один взгляд не коснулся. На губах Чимина тут же мелькнула усмешка — лёгкая, почти ласковая, будто он увидел не растерянного омегу, а ребёнка, спрятавшегося от грозы. Вернувшись в комнату, он небрежно стянул пиджак и бросил его прямо на пол. Жаркий воздух, тяжёлый и густой, словно пропитанный смолой, лип к коже. Надевая тонкую белую рубашку, он невольно отметил, как приятно прохладная ткань скользит по плечам, будто лёгкое прикосновение воды после зноя. Посмотрев на своё отражение в зеркале и убедившись, что выглядит относительно прилично, он поспешил в сад.

До ужина оставалось немного времени, но этого «немного» вполне хватало, чтобы успеть. Пока свёкор внизу терзает воздух очередной истерикой, есть шанс перехватить Юнги и успеть засеять первые семена их маленького заговора. Пусть пока всё зыбко и опасно — начинать всё равно нужно с малого. Ловко лавируя между слугами, словно опытный танцор в тесном хороводе, Чимин без труда добрался до внутреннего двора. Обойдя нужный ему куст сирени сзади, он немного замедлил шаг, дабы не спугнуть Юнги, и, склонившись к уху омеги, прошептал тихо, почти ласково, как будто это не слова, а дыхание ветра, проскользнувшее между лепестков:

— Прячешься, красавчик?

— Что? — пискнул Юнги, подпрыгнув так, будто под ним внезапно взорвался воздух. — Ты напугал меня!

— Я не со зла, — весело прыснул Чимин, лениво оглядываясь по сторонам. — Наблюдательный пункт у тебя, конечно, неплохой, но твои роскошные чёрные локоны слишком заметны на фоне белых цветов.

— Я не прятался, — отчего-то смутился Юнги, пряча взгляд в землю.

— Ты просто сливался с местностью, — не удержался Чимин, усмехнувшись. — Я так и понял.

— Ты что-то хотел? — слишком поспешно перевёл тему Юнги, будто боялся, что шутка заденет его всерьёз.

— Хотел, — уверенно кивнул Чимин и, будто невзначай, обнял омегу за талию. — Заговоры против свёкра с тобой плести.

— И что это за заговоры такие? — приподнял бровь Юнги, но в голосе уже звучала осторожность.

— Достал он меня своими истериками и капризами, — фыркнул Чимин. — Давай его из дома выселим.

— Как? — выдохнул Юнги, едва не заикаясь. — То есть... зачем?

— Так «как» или всё же «зачем»? — подмигнул Чимин, играя интонацией, словно струной.

— И то, и то, — после короткой паузы пробормотал Юнги.

— Как — руками Намджуна, зачем — чтобы жить не мешал, — усмехнулся Чимин. — А то старый варан как-то чересчур много на себя берёт. Забыл, видать, что тоже омега и должен знать своё место.

— Джун в жизни не выселит папу, — покачал головой Юнги. — Он для него — святыня.

— Святыня, которая портит ему личную жизнь, — скептически хмыкнул Чимин. — Вот на этом мы и сыграем.

— Я не совсем тебя понимаю... — нахмурился Юнги.

— Все альфы любят секс и терпеть не могут воздержание, особенно в гон, — с видом лектора произнёс Чимин. — Если внушить Намджуну, что у него есть шанс затащить нас в постель одновременно, он сделает всё, чтобы это стало реальностью. А теперь представь, насколько он взбесится, когда папочка обломает ему горячий тройничок. А папочка обломает — я лично прослежу.

— Что за стыдоба! — округлил глаза Юнги, и лицо его вспыхнуло так, будто он и вправду представил всю сцену. — Я не смогу!

— Тебе ничего делать не нужно, — хихикнул Чимин, чуть плотнее прижимаясь. — Просто улыбайся и кивай.

— Нельзя так с папой... — проблеял Юнги, чувствуя, как сердце пульсирует где-то в горле. — Он, конечно, сложный человек, но...

— Мудила он, — отрезал Чимин с той спокойной уверенностью, что не требует подтверждений. — Причём в край охреневший.

— Всё равно... это как-то... — потеребил подол рубашки Юнги, так будто там можно было найти ответ.

— Мы же не на улицу его выгоняем, — прошептал Чимин, змеино, обволакивающе. — Купим ему домик на другом конце города. Просторный, красивый, со слугами, чтобы мог командовать сколько влезет. Всё как он любит.

— Звучит... неплохо, — нерешительно признал Юнги.

— Представь только, как нам будет хорошо без него, — выдохнул Чимин, едва касаясь носом его шеи. — Никто не будет капать на мозги, никто не сунется в постель... только тишина и покой. Разве не чудо?

— Грешно так поступать с пожилыми родителями...

— Никто не будет течь по Ким Сокджину, — шепнул Чимин с коварной улыбкой.

— Так-то мы его ведь не в дом престарелых отправляем, — до крови прикусив губу, выдохнул Юнги. — Он будет под постоянным присмотром.

— Намджун наймёт ему лучшую сиделку в Эр-Рияде, — торжественно подытожил Чимин.

— Хорошо... будешь говорить, что мне делать.

— Вот так бы сразу, Юнги, — расцвёл тот, словно под утренним солнцем. — Всё сделаем правильно — за месяц-полтора управимся.

— Очень хочется в это верить, — мягко улыбнулся Юнги.

— Пошли в дом, — с лёгким смешком сказал Чимин. — Негоже опаздывать на ужин.

Внутренне ликуя, словно птица, впервые расправившая крылья, от того, что ему, наконец, удалось хоть немного прижать к себе Юнги, Чимин, уже мысленно набросав первые три пункта грандиозного плана по выселению свёкра из дома, весь цвёл да пах. Выйдя из тени жасмина, он легко взял омегу под руку и неторопливо, будто прогуливаясь по солнечной аллее, двинулся к Намджуну, устало потирающему переносицу у входа. Какой замученный вид у их альфы! Неужто так достал любимый папуля? И поделом! Привык козёл всё на мужа скидывать и жить себе без забот, а бумеранг ведь никто не отменял. Но ничего, скоро он наведёт порядок и очистит землю от этого зла, как буря сметает пыль с песчаных дюн. И заживут они спокойно и счастливо. Но не факт, конечно, что долго...

— Любовь моя, выглядишь усталым, — словно соловей, пропел Чимин, подойдя к мужу и нежно поцеловав его в щёку.

— День был сложным, — прокашлялся Намджун, с подозрением поглядывая то на одного, то на второго омегу. — Вы всё это время были вместе?

— Нет, — отрицательно покачал головой Чимин. — Встретились минут десять назад. Я был с братом.

— А я смотрел «Титаник», — выдохнул Юнги, украдкой скосив взгляд на Чимина.

— О, и как тебе портрет Роуз? Когда нарисуешь меня так же? — игриво стянув с плеча рубашку и заглянув в глаза омеги, поинтересовался Чимин.

— Сразу, как Намджун подарит тебе обещанный бриллиант, — спокойно произнёс Юнги, стараясь не выдать красноты на щеках. — У меня в комнате как раз есть подходящий диван.

— Намджун, где мой камень? — вернув внимание мужу, прохрипел Чимин. — Я готов позировать!

— Завтра куплю, — слегка нервно прыснул Намджун, не до конца понимая, шутят омеги или нет.

— Умничка! — отправил мужу воздушный поцелуй Чимин.

— Пойду проверю, что там с ужином, — мягко произнёс Юнги, улыбаясь. — Гость в доме, а мы его до сих пор не накормили.

— Спасибо, — промурчал Чимин, повисая на альфе.

Дождавшись, пока Юнги зайдёт в дом, Чимин теснее прижавшись к Намджуну, встал на цыпочки и тихо прошептал тому на ухо, едва касаясь губами кожи:

— Я бы его трахнул.

— Кого? — моментально напрягся Намджун.

— Юнги, — хихикнул Чимин. — И не только бы трахнул, но ещё бы с удовольствием посмотрел на то, как ты будешь его на член натягивать. Уверен, он ужасно мил в этот момент.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно, — уверенно кивнул Чимин. — Ты против?

— Нет, это интересно, но... — запнулся альфа. — Юнги никогда не согласится.

— А если я его уговорю? Ты в деле?

— Чимин... — нахмурился Намджун.

— Я не настаиваю, — посмотрев мужу в глаза, проговорил Чимин. — Это было бы горячо, но, если для тебя это слишком, вопрос закрыт.

— Я хочу, даже очень, — сдавшись, признался Намджун. — Но, честно, мало верю в успех. Юнги в вопросах морали — кремень.

— Я найду к нему подход. Не сомневайся.

— Хорошо.

— Вот и отлично! — захихикал Чимин. — Омеги ведь должны радовать своего альфу.

— Ты сводишь меня с ума!

— Как бы сказал твой папа: я просто распутный омега.

— И мне это нравится!

Негромко хихикнув, Чимин увлёк альфу в долгий неторопливый поцелуй. Пока всё шло по плану. Главное — не спешить и не перегибать палку. Всё должно выглядеть натурально. Ну а пока — ужин. Терпения им всем.