Тюльпаны в целлофане

Тюльпан цветёт для тех, кто умеет ждать, и умирает для тех, кто боится потерь.

Уйдя с головой под воду, Юнги ни жив ни мёртв, он словно завис между дыханием и забвением, завис и даже пошевелиться не мог. Тёплая ванна, обычно приносящая ему утешение и силу, сегодня оказалась предательски бесполезной. Прямо-таки как он в вопросах деторождения. Вода не ласкала кожу, а давила, как зной пустыни в полдень, тяжёлая и безжалостная, ароматная соль раздражала своим приторно-цветочным запахом, будто насмехаясь над его попыткой обрести покой, тревога в груди голодным волком остервенело грызла всё, до чего только могла дотянуться, и никакая горячая вода не могла её унять. Впервые за очень долгое время он осмелился дважды подряд сказать «нет». И кому! Свёкру и мужу. Мечети и священному писанию. Гореть ему за это синим пламенем, да не просто гореть — полыхать, с шипением и треском, как благовонное масло на раскалённом угле. Чай не заварил, мужа ослушался — падший, падший омега! Так и до вызывающего поведения недалеко. Ну в самом деле, не одному же Чимину вечно устраивать переполох в этом доме! Он тоже вполне себе может надеть что-то откровенное. Не обычные брюки, а, например, укороченные, чтобы щиколотки было видно. Или того хуже — скинни! Узкие такие, как колготы! Ему бы пошло. Наверное... Пресвятые небеса, о чём он только думает?

Может, ещё не поздно спуститься вниз и извиниться? Смиренно склонить голову и вслух признать, что джин корейского разлива попутал? Он ведь не гордец, не упрямец — ему не сложно заварить чай, не сложно в сотый, в тысячный, в миллионный раз успокоить свёкра, пока Намджун привычно отсиживается в своём кабинете, как медведь, что залёг в берлогу и делает вид, будто вокруг — зима. Он ведь всегда так делал. И даже «спасибо» не ждал. Ничего не ждал. Вообще! И это так... жалко, что ли? Куда подевалась его гордость? Та самая, что когда-то пульсировала в нём, как горячая кровь, как уверенность в собственном свете? Куда исчезла любовь к себе, лёгкая, тёплая, почти осязаемая? Раньше ведь всё было совсем иначе. Он жил полной жизнью, наслаждался каждым днём, любил и был любим. Требовал и соответствовал. А теперь? Теперь он как серая мышь, затерявшаяся в доме, бегающая перебежками из комнаты в комнату, стараясь не попасться на глаза драному старому «коту». Не слишком ли много чести этому самому «коту»? Ведь если так разобраться, семья Мин куда выше по статусу и «родословной», чем семейство Ким. Это он должен ходить с высоко поднятой головой. Он, а не свёкор! Он! До чего же всё это сложно!

Нехотя вынырнув из воды, Юнги шумно втянул в лёгкие воздух. Мир вокруг качнулся, колыхнулся, как поверхность воды под светом лампы, и он дрожащими пальцами ухватился за бортики ванной, будто за край реальности, спасаясь от собственного тонущего сознания, и медленно поднялся на ноги, чувствуя, как по коже стекают капли — тяжёлые, ленивые, словно маленькие смертные приговоры за слабость. Включив прохладную воду, он тщательно ополоснул тело от приторной соли и, не вытираясь, вышел из ванной. Ужин через два часа. И он обязан там появиться — сдержанным, безупречным, «правильным». Нужно произвести хорошее впечатление на брата Чимина. Тот ведь теперь и его родня тоже. Родня... Такое тяжёлое слово, как камень, упавший в пустую колодезную шахту. Громкое, звонкое, но внутри — лишь гул. Чтобы пересчитать всю его «родню», не хватило бы пальцев на руках и ногах, не хватило бы и чисел до ста. Но кого из них он мог бы назвать близким? Хосок. Только Хосок. Раньше ещё был дед — старый альфа с добрыми глазами и запахом тёплого табака, но тот ушёл недавно, оставив после себя лишь лёгкий след в памяти и щемящую пустоту.

Десятки людей, связанных одной кровью, но их родство — как старая сеть, где каждая нить перетёрта и липнет только тогда, когда речь идёт о деньгах. Даже отец и папа выбрали не сына, а комфорт, не любовь, а согласие с Намджуном, когда тот решил завести второго мужа. И он правда старался не таить обид и думать головой, а не эмоциями, но всё равно время от времени давал трещину. «Сбои», как он это называл. Сбои системы, где чувства должны быть выключены, но сердце упорно продолжает пульсировать, как неисправный мотор в машине, которую давно пора списать. И он ведь не дурак, прекрасно знает, что это за «машина» такая, знает, но пока не готов пойти на «списание». И вряд ли когда-то будет. Честь семьи превыше всего. Даже такой гнилой, как его.

Тряхнув влажными волосами, стряхивая с себя вместе с каплями воды остатки тяжёлых, вязких мыслей, Юнги остановился перед включённым ноутбуком. Ах да... «Титаник». Он ведь собирался посмотреть его ещё до того, как собственноручно устроил себе репетицию гибели на дне ванной. Что ж, самое время узнать, как именно Джек рисовал Роуз. Вдруг там техника какая-то секретная есть и без подготовки никак. Не хотелось бы осрамиться, особенно сделав столь громкое заявление о своих художественных талантах.

Лёгким нажатием пальца запустив фильм и развернув экран к кровати, Юнги накинул на плечи тонкий халат, прохладой липнущий к коже, и устроился под простынёй, словно под шёлковой бронёй. Мерцание экрана отражалось в его глазах серебристыми отблесками, словно море переливалось прямо под веками, и каждая сцена впитывалась в него, как песок в прилив. «Титаник» гудел мягко, с нарастающей драмой, а в груди постепенно росло странное, неловкое волнение — будто он сам стоял на палубе того огромного корабля, чувствуя ветер, пропитанный солью и предчувствием беды. Такое знакомое чувство. Он ведь так тоже стоял недавно. Только не на корабле, а на балконе. И в лицо ему бил не ветер, пропитанный солью, а жар с песком. Тюльпаны, айсберги... Такие разные в размерах, но при этом одинаково разрушительны. Бывает же.

Так, о чём это он? Да, кино! Нельзя ничего пропустить. На кону ведь его репутация художника!

Он правда пытался быть обычным циничным зрителем — просто наблюдать, не вовлекаться, — но у него ничего не получалось. С каждой новой минутой сюжет тянул его всё глубже, словно воронка, как если бы кадры — это не кино, а зеркало, где мелькали его собственные заблудшие чувства. И вот Роуз. Прекрасный, гордый, блестящий омега, как отполированное золото. И этот Джек — альфа весь из живого ветра и огня. Их взгляды встречаются — и Юнги буквально слышит, как где-то в его груди трещит лёд. Да ещё и громко так, будто его таранит огромный атомный ледокол, типа «Арктика».

— Да что ты делаешь, омега?! — выдохнул он с упрёком, приподнимаясь на постели. — У тебя же жених! Жених, корабль, драгоценности, статус! А ты... ты бежишь за этим оборванцем! Вот это воспитание, конечно!

Всё происходящее на экране искренне, до смешного — почти так, как свёкор на семейных ужинах, — возмущало Юнги. И это возмущение было не холодным, а горячим, пульсирующим, будто в нём взыграла собственная обида. Отвлечься, что ли, ненадолго и сходить за чаем? Нет, лучше не стоит. Тем более что Роуз уже попросил Джека: «Нарисуй меня как одну из своих француженок». И вот тот самый момент, когда Джек достаёт альбом и карандаш.

Альбом и карандаши! Всего-то! Зря он переживал. Рисовать одним карандашом у него всегда выходило отлично, хоть с натуры, хоть с воображения. Наконец выдохнув и решив, что всё самое страшное уже позади, Юнги невольно расслабился. Художник и муза, что такого может случиться? Но не тут-то было. Не с его везением! Когда Роуз сбросил халат — он едва не захлебнулся воздухом.

— Что? — выдох сорвался сам собой. — Он... он его рисует? Голым?

Кровь моментально прилила к лицу, будто кто-то щёлкнул выключателем, и все лампы в его теле вспыхнули одновременно. Даже воздух вокруг вдруг стал плотнее, будто пропитан запретным электричеством. Чего ещё стоило ожидать от Чимина? Конечно же, подобной срамоты. Портрет на фоне роз — это явно не к омеге, а вот голым, как французская проститутка в публичном доме — самое то! Кошмар же! Или нет?

— Вот же... святое небо... — пробормотал Юнги, растерянно глядя в экран. — Да Роуз совсем без стыда! А Джек-то... художник! Да этот альфа просто хищник с карандашом! Озабоченный, причём ещё.

Юнги правда не знал, то ли ему сейчас ужасаться, то ли восхищаться. В нём всё перемешалось: смущение, осуждение, зависть и странное, почти болезненное любопытство. И когда на экране Роуз замер, застыл — прекрасный, холодный, как мраморная статуя, — он вдруг понял, что не может отвести взгляда. Что-то в этой сцене отзывалось в нём самом: хотелось так же взять в руки карандаш и нарисовать... Чимина? Возможно. Чимин прекрасен. С головы до пят. Омега бы просто сногсшибательно смотрелся в его кресле, обнажённый и открытый. Только кожа и грифель по белой бумаге. Так греховно, так недопустимо! Ох, знали бы свёкор и Намджун, о чём он сейчас думает, без раздумий бы отправили в дурку. И были бы правы. Чимин очень плохо на него влияет. Теперь это неоспоримый факт.

Громкий звон рингтона разорвал тишину, словно раскат грома в ясном небе. Не сразу сообразив, что происходит, Юнги потянулся к прикроватной тумбочке, взял телефон и несколько раз всматривался в экран, на котором мигало имя «Хосок». Лишь убедившись, кто звонит, он хрипло проговорил, снимая трубку:

— Слушаю.

— Малыш Ги! Как дела? — весело прозвучало на том конце провода. — Угадай, кто в Эр-Рияде?

— Один брехливый альфа, который уже третий месяц кормит своего младшего брата обещаниями прийти в гости? — не удержался Юнги.

— Да я бы и не против, но твой муж всё никак в мир иной не отойдёт, — пробурчал Хосок, слышно скривившись. — При другом поводе я отказываюсь его видеть.

— Ты же ко мне собираешься, а не к Намджуну, — покачал головой Юнги. — А что касается других поводов: званный ужин на выходных никто не отменял.

— Не напоминай, — что-то поникло в голосе Хосока. — Ты там будешь?

— Нет.

— Этот дезертир с ближайшего кладбища что удумал: свою новую подстилку в «люди» вывести? — прошипел Хосок, будто змея, готовая к атаке. — Совсем из ума выжил? В этот раз я ему морду разобью! Вот же мразь. Променял бриллиант на фианит и ещё хвастается.

— Хосок, успокойся, — закатил глаза Юнги. Наша песня хороша — начинай сначала. — Намджун придёт с папой.

— Вот это поворот, — подрастерял боевой запал Хосок. — С чего бы это?

— Ни я, ни Чимин не хотим идти в это змеиное логово, а вот папа — очень за.

— Чимин? — выдержав паузу, переспросил Хосок. — А чего так?

— Да, омега Намджуна, — ответил Юнги, запоздало ставя фильм на паузу. — У него манер ноль, опозорится же, а мне просто неохота. Все будут тыкать меня носом во второго мужа. И не важно, что половина из них тоже далеко не идеальные. Ходят рогами царапают потолок, но гонора при этом!

— А этот омега... откуда он? — прокашлявшись, спросил Хосок. — Знал я одного Чимина, крайне неприятная личность. До сих пор его рыжие патлы в кошмарах вижу. Собственно, как и Пусан.

— Из Сеула, — потёр переносицу Юнги. — Он блондин. Можешь выдыхать.

— Хорошо, если так.

— Всё нормально?

— Да, давно это было.

— Было давно, но ты до сих пор его вспоминаешь, — осторожно произнёс Юнги. — Я беспокоюсь за тебя, Хосок.

— Эта дрянь здорово потрепала мои нервы и банковский счёт, — задумчиво протянул Хосок. — От одного имени меня воротит. Всё в прошлом, Юнги. Не волнуйся. Хочешь, я твоего Чимина обратно в Сеул отправлю? Я могу!

— Предложишь ему денег, как злобные свёкры в турецких сериалах?

— Как вариант.

— Всё хорошо, Хо, правда, — улыбнулся Юнги. — Он неплохой. Пусть будет.

— Не плохой? Серьёзно? — фыркнул Хосок. — Странно это от тебя слышать.

— Либо он, либо Ким Сокджин, — нахмурился Юнги. — Предпочту его. На моё место не метит, папу одним своим видом до белого каления доводит, слово Намджуна ни во что не ставит. Красота, словом.

— Звучит неплохо, — немного подумав, промолвил Хосок. — Юнги, ещё не поздно развестись. Я буду на твоей стороне. Ты ни в чём не будешь нуждаться. Обещаю!

— Знаю. Я не готов.

— Не важно, что скажут родственники. Плевать на мнение посторонних. Важен лишь ты и твой комфорт.

— Когда увидимся? — перевёл тему Юнги, ощущая усталость от тяжёлого разговора. — Можем позавтракать вместе или поужинать.

— Давай с недели. Переживу выходные и сразу к тебе, — проговорил Хосок. — И, Юнги, разговор ещё не закончен.

— Знаю. Тогда созвонимся в понедельник.

— Береги себя и держи ухо востро. Людям с именем «Чимин» доверять нельзя.

— У тебя паранойя. Всё, ложу трубку.

— Пока, малыш Ги!

Сбросив вызов и отложив телефон в сторону, Юнги тяжело плюхнулся на постель, позволяя телу наконец расслабиться, и устало прикрыл глаза. Чимин... Как интересно всё складывается. Одно имя, два разных омеги, и оба — словно две нити одной запутанной судьбы, переплетённые в болезненном узле. И больно ведь им обоим — и ему, и брату. Судьба, что ли, такая? Как будто кто-то незримо сглазил. Ладно, пустяки. В любом случае, его Чимин не может быть Чимином Хосока — таких совпадений просто не бывает. Не стоит об этом думать. А вот «Титаник» досмотреть — да, стоит. Успеть бы только до ужина...