Тюльпаны в целлофане

Никогда в жизни Юнги ещё не было настолько стыдно. Ещё и не из-за себя. За себя ему вообще никогда стыдно не было. Этим утром Чимин буквально превзошёл сам себя. И не просто превзошёл, а вспыхнул, словно полуденное солнце над дюнами, ослепив всех вокруг. Вон даже слуги невольно впечатлились и не стеснялись в деталях смаковать услышанное. Дом гудел, как улей. Ещё бы! В открытую, при свёкре, при первом муже, заговорить о сексе! Это же не просто смелость — это вызов всему дому, всем правилам, самой тишине, что веками царила в этих стенах. О каком-либо приличии и говорить не стоит, оно давно уже умерло в муках, едва омега вступил на землю Эр-Рияда. Ни стыда, ни совести, ни тени сомнения. Ему бы хоть каплю той уверенности, что томно горела в Чимине, как благовонное масло в лампе. С ней жизнь, может, и не стала бы проще, но уж точно — ярче. Говорить то, что думаешь, и не чувствовать за это вину... Звучит прямо-таки как самая настоящая антиутопия. Для него так точно.

А как Чимин поставил Намджуна на место! Это было почти красиво, как ястреб, что не боится солнца, бьёт по змею. Восторг чистой воды. Сам бы он никогда не осмелился сказать мужу «не заслужил», а уж выразить недовольство подаренными цветами и подавно. Тюльпаны... когда-то это был их цветок, их знак. Скромный, но искренний, как первое «люблю». А теперь — символ предательства. Ему красные, Чимину — жёлтые. Красные, как страсть, что уже не принадлежит ему. Жёлтые — как прощание, обёрнутое в солнечную бумагу. Больно до дрожи. Да, в каком-то смысле жёлтые тюльпаны действительно подходили Чимину — яркому, дерзкому, как огонь, что не знает жалости. Но почему именно тюльпаны? Почему нужно было осквернять то, что когда-то было святым? Мир полон других цветов для горечи и утрат — роз, что пахнут кровью, или пионов, что плачут лепестками. Роза... Да, роза подошла бы Чимину! Горячая, смелая, пахнущая искушением. Она — как сам омега: колючий, прекрасный, опасный. А вот пионы — нет. Пионы — про чистоту, нежность, про тех, кто любит молча. Всё, чем Чимин не был. Пион не может змеем-искусителем шептать о групповом сексе и предлагать другому омеге лечь в постель. Это просто нелепо. Это против природы!

Но, похоже, так считает только он. Намджуна же одно лишь упоминание о возможном «тройничке» явно взбудоражило. И не на шутку. Юнги видел это. Отчётливо, как никогда! Он, Намджун и кто-то третий. Даже сама мысль об этом казалась ему мерзкой, как глоток воды из оазиса, оказавшейся солёной. И дело тут было совсем не в Чимине, нет — дело было в самом альфе, в том, что тот допустил в голове эту порочную картину, допустил в голову мысль о том, как будет ласкать другого омегу прямо у него на глазах. И это окончательно перечеркивало всё то хорошее, что было в их семейной жизни. Розовые очки, через которые он годами смотрел на мужа, уже не просто трескались, они осыпались, звеня, больно, как стекло под босыми ногами. Каждая осколочная мысль резала сердце, и от боли в груди стоял тот самый вкус пустыни — сухой, пыльный, с привкусом горечи и обиды. Но вместе с болью неожиданно пришло и странное, почти забытое ощущение лёгкости. Как будто с плеч наконец спала накидка из чужих ожиданий. Он вдруг так ясно понял: хватит. Хватит молчать, терпеть, ждать милости. Пора вспомнить, как это — любить себя, не отражение в чужих глазах, а живого, настоящего Юнги, которому тоже позволено дышать, желать и быть. Да, это будет нелегко. Но он справится. Чем он хуже Чимина?

— Юнги, вот ты где, — злобно прорычал свёкор, выскочив из-за кустов жасмина, как тот чёрт из табакерки. — Приготовь мне чай. Быстро!

— Попросите кого-то из слуг, — титаническим усилием воли выдавил из себя Юнги. — Я нехорошо себя чувствую.

— Ты при смерти? Нет, — злобно зыркнув на омегу, прошипел свёкор. — Значит, чай заварить сможешь. Принесёшь к креслу-качалке, что у фонтана.

— Папа, если Вам тяжело идти к слугам, я сам их попрошу, — подняв взгляд, произнёс Юнги, внутренне леденея. — А сейчас, простите, я поднимусь к себе.

— Ты не слышал, что я тебе сказал? — опешил от такого «хамства» свёкор.

— Это Вы меня не слышите, — покачал головой Юнги. — Очень жаль.

Понимая, что ещё немного, и он вновь опустит голову, снова послушно примет роль покорного, удобного зятя, Юнги рвано вдохнул, а затем выдохнул. Воздух жёг лёгкие, будто песок пустыни, но он в кое-то веке не позволил себе дрогнуть. Медленно, не торопясь, он повернулся и зашагал к дому — ровно, размеренно, словно каждый шаг был гвоздём, прибивающим его решимость к земле. За спиной продолжали звучать крики, летели в спину проклятия — тяжёлые, ядовитые, привычные. Ничего нового. Всё те же слова, что он слышал уже сотни раз: «бракованный», «временно терпим», «пустое место». Ах, свёкор... идеальный омега, венец рода, гордость семьи! Муж бывшего главы, родивший альфу уже через год после свадьбы, пример всем и каждому. Словом, живой бриллиант — блистающий, но острый на гранях. Перед таким, конечно, нужно было кланяться, благодарить за каждую снисходительную улыбку. И он ведь кланялся — вежливо, искренне, как учили. Но что получил взамен? Только упрёки, приказы, язвительные замечания. Такое впечатление, что он не муж наследника рода, а простой слуга. Плевать на его образование, на то, из какой он семьи, главное, чтобы прислуживал да помалкивал. И нет, ему не тяжело заварить чай. Это минутное дело. Попроси его свёкор вежливо, он бы сделал! Но тот опять приказывал и всем своим видом наглядно демонстрировал пренебрежение...

Будто в бреду добравшись до дома, Юнги едва успел переступить порог, как тут же запнулся о собственные ноги, встретившись взглядом с незнакомым, до неприличия красивым молодым альфой. Увидев его, тот мгновенно расплылся в очаровательной улыбке и, будто со страниц этикета сошёл, вежливо поклонился. Что? У них гости? Почему Намджун не предупредил заранее? Всегда ведь предупреждал. А сегодня — ни слова. Они ведь даже не готовились! В доме беспорядок, он сам выглядит уставшим и взъерошенным... Господи, да в таком виде перед людьми не выходят! И всё же выбора нет. Нужно собраться. Нельзя позволить себе дрогнуть. Не сегодня. Не перед чужими глазами. Прокашлявшись, он негромко произнёс:

— Здравствуйте.

— Добрый день, — тут же отозвался незнакомец.

— Юнги, познакомься, это Чон Чонгук — младший брат Чимина, — хрипло проговорил Намджун, обращая на себя внимание омеги. — Чонгук, это Юнги — мой первый муж.

— Ох, Намджун-ши, у Вас не дом, а самый настоящий сад, — просиял Чонгук, чуть ближе подойдя к Юнги, но при этом не нарушив его личных границ. — Мне очень приятно познакомиться со столь красивым омегой.

— Благодарю, — на автомате выдохнул Юнги, скосив взгляд на мужа. — Это взаимно.

— Надеюсь, мои слова не прозвучали грубо? — переведя взгляд с Юнги на Намджуна, спросил Чонгук. — Я не смог сдержать в себе комплимент.

— Всё нормально, — выпятил грудь Намджун, довольный, как кот, которого хвалят за пойманную мышь. — Вы не были грубы.

— Я немного изучал правила поведения в Вашей стране, — смутился Чонгук. — Там столько нюансов. Особенно, что касается омег.

— Да, есть такое, — кивнул Намджун. — Смотреть на омег можно, пусть и недолго, но вот прикасаться — нет.

— Что вы! Прикасаться и в мыслях не было, — спрятал руки за спину Чонгук. — Это даже у нас считается грубым.

— Юнги, распорядись накрыть на стол, — скомандовал Намджун. — И пусть слуги приготовят комнату для нашего гостя.

— Конечно, — не стал спорить Юнги. Не тот момент сейчас.

Обойдя Намджуна со спины, Юнги уже собирался направиться в кухню, когда со стороны лестницы донеслось недовольное бурчание Чимина. Он машинально поднял взгляд, и дыхание мгновенно перехватило. На верхней площадке стоял омега, одетый не то чтобы вызывающе, а возмутительно неприлично! Нужно срочно звонить в «скорую». Если папа сейчас зайдёт в дом — получит инфаркт на месте! И не какой-нибудь там лёгкий, а самый настоящий, с миокардом и зачитыванием завещания.

— О, мелочь пузатая, таки соизволил проведать любимого брата, — громко прыснул Чимин, медленно спускаясь вниз. — И года не прошло.

— Чимин, ты вовремя, я... — запнулся Намджун, повернув голову и увидев, во что вырядился его муж.

А посмотреть там было на что! Чимин спускался к ним, словно олицетворение греха в чёрном, в распахнутом пиджаке, под которым не было ничего, кроме уверенности и кожи цвета тёплого мёда. Свет играл на его груди, задерживаясь на ключицах, будто сам хотел задержаться на мгновение. Волосы — чуть влажные, блестящие, мягко спадали на лоб, обрамляя лицо, а взгляд был лениво-хищный, как у охотника, уже решившего, кто сегодня его добыча. Украшения на шее лишь подчёркивали изящество, превращая каждое движение омеги в отдельное произведение искусства, от которого невозможно было отвести глаз. В груди Юнги что-то неопределённо ёкнуло, а во рту резко пересохло. Если он так отреагировал на омегу, что тогда с Намджуном творится?

— Это что на тебе? — не своим голосом прохрипел Намджун. — Ты рубашку надеть забыл!

— Одежда, — как нечто само собой разумеющееся, проговорил Чимин, спокойно, но с оттенком вызова. — Мне что, в пижаме брата нужно было встречать? И нет, рубашку я не забыл надеть, в этом образе её не планировалось изначально.

— Отлично выглядишь! — не смог промолчать Чонгук, и в его голосе сквозило искреннее восхищение. — Самое то для семейного времяпровождения.

— Вот и я так думаю, — просиял Чимин, игриво подмигнув брату, словно подогревая атмосферу ещё больше.

— Немедленно застегнись, — коршуном налетев на мужа, прорычал Намджун, тут же принимаясь застёгивать пуговицы на рубашке. — А ещё лучше — переоденься.

— И не подумаю, — отмахнувшись от альфы, как от назойливой мухи, скривился Чимин, не скрывая самодовольного блеска в глазах. — Мне нравится, как я выгляжу. Кстати, а где папуля? Хочу, чтобы он тоже оценил мой образ.

— Умоляю, не нужно! — взмолился Намджун, нервно оглядываясь по сторонам, сердце его стучало всё быстрее, а ладони предательски вспотели. — Чимин, пожалуйста, надень рубашку!

— Нет.

— Тогда футболку?

— Тоже нет.

— Если ты сейчас наденешь что-то под пиджак, я исполню любое твоё желание, — признавая своё бессилие, прошептал Намджун, чувствуя, как напряжение висит в воздухе, словно раскалённый песок над пустыней.

— Хочу бриллиант, как у Роуз из «Титаника», — немного подумав, проговорил Чимин, глаза блестели азартом. — Такой же большой!

— Будет тебе бриллиант!

— И тысяча одну розу.

— Это тоже.

— Юнги, ты умеешь рисовать? — хищно зыркнув на омегу, спросил Чимин, словно проверяя его реакцию.

— Да, очень даже неплохо, — не почуяв подвоха, кивнул Юнги. — А что?

— Нарисуешь меня, как Джек Роуз?

— Хорошо, — осторожно согласился Юнги, внутренне переживая, не пожалеет ли он о своем согласии.

— Чудесно! — захлопал в ладоши Чимин, восторг так и искрился в его глазах. — Гук-и, ты привёз то, о чём я просил?

— Да, в моём багаже целый ящик рамена, — совсем не смущаясь происходящим, промолвил Чонгук, лёгкая улыбка скользнула по его лицу.

— Слушал, Юнги? Жду тебя в гости, — подмигнув омеге, промурчал Чимин. — Сначала «поедим» рамен, а потом ты нарисуешь меня, как Джек Роуз.

— Рисовать с полным животом будет затруднительно, — покраснев до самых корней волос, прошептал Юнги. Ну вот опять! — Пойду потороплю прислугу.

— Можешь меня сначала нарисовать, а потом уже поедим рамен!

Проигнорировав очередную пошлость Чимина, Юнги, потупив взгляд, словно тень, проскользнул мимо Чонгука и со всех ног умчался на кухню. Вот за что ему всё это? Свёкра с его приказами и упрёками и так хватало с головой, а теперь ещё и Чимин повадился шутить шутки, которые, по сути, звучали как откровенные флиртующие подкаты. Как с этим бороться? То рамен, то «нарисуй меня, как Джек Роуз»! Дальше что? Кстати, о Джеке и Роуз — что там за сцена-то была? Может, стоит заранее узнать, чтобы не попасть в неловкую ситуацию? Мало ли что там Чимин мог удумать, учитывая его характер. Как только он вернётся в комнату, сразу же изучит этот «Титаник». Будет повод посмотреть то, что он так долго откладывал. Ну а пока... прислуга и стол.