Глава 11: Не каждый бутон тюльпана откроется на свету...
Глава 11: Не каждый бутон тюльпана откроется на свету — но каждый хранит солнце внутри.
***
Мокрая одежда липла к телу тяжёлым саваном, холодными пластами обволакивая кожу, словно чужие, настырные руки, от которых не вырваться. И всё же Юнги вдруг поймал себя на том, что не сопротивляется. Не сопротивляется чуть ли не впервые за последние несколько лет. Смирился, да. Принял это как неизбежность, как дождь или закат, против которых бессмысленно идти наперекор. Его всё равно увидят — слуги, Намджун, может быть, даже свёкор. Какая, в сущности, разница? Ничего дурного он не сделал. Формально — его не за что осуждать. Он просто «искупался» в бассейне. И всё же... Кого он обманывал? Тревога никуда не исчезла, она лишь ушла вглубь, спрятавшись в груди упругим змеиным клубком, который каждый вдох трогал болью. Тревога не кричала, но жила, тлела, напоминала о себе, как уголь в золе. И это молчаливое волнение было даже страшнее привычной паники: невыразимое, неострое, но вязкое, словно липкий туман. Задержись чуть дольше на одном месте — и прилипнешь на века вечные.
Протест? Нет, он никогда не умел протестовать. Его учили покорности, приучали быть удобным — мягкой подушкой для чужих решений, пустым сосудом для чужих ожиданий. Его «я» годами вычищали до прозрачности, до состояния бесполезной пылинки, которой легко дышать и так же легко задохнуться. Его внутреннее небо давно заливало кислотным дождём: тяжёлые, едкие слёзы выжигали облака до костяной синевы. Лёгкие разъедал ядовитый дым вины и разочарований, и в душе, словно дикорастущие лозы, ветвились чужие дороги, ломая его собственный путь. Боль перестала быть вспышкой — она стала почвой, фоном, привычным рельефом. Порог её давно был превышен: дальше шли только осколки. Он добровольно шагал по ним босыми ногами — и всё удивлялся, как легко тело научилось не кричать. Сила воли? Нет, скорее внутренний мазохизм. Мазохизм, к которому он привык и сам же с рук подкармливал.
И всё же где-то глубоко внутри, под этим слоем боли и каменной тишины, ещё теплился странный огонёк. Он был едва заметен, крошечен, словно светлячок, затерявшийся в густом лесу, но он не исчезал окончательно. Иногда, в редкие мгновения тишины, Юнги улавливал его мерцание, и тогда сердце болезненно вздрагивало, будто напоминая: «Ты всё ещё живой, ты — личность». Он не знал, что именно это было — остаток надежды или же тихий зов к переменам, но именно это крохотное свечение мешало ему окончательно смириться и сломаться. И со временем этот светлячок начал превращаться во что-то большее. Его мерцание будто проросло сквозь трещины в сердце и стало тонким ростком, робким, но упрямым. Усталость от бесконечной «удобности» наконец дала слабину, и из этой усталости, как из сухой земли, проклюнулась жажда перемен. Он начал догадываться: быть покорным — не значит быть правильным. Его «смирение» давно уже перестало быть добродетелью — оно стало цепью, которую он таскал на себе, гордясь ею словно наградой.
И вот рядом оказался Чимин. Совсем не пример для подражания: вульгарный, громкий, бесстыдный, гулящий. В словах омеги не было ни капли фильтра, а в поступках — ни намёка на приличия. Тот был словно огонь, который плюёт на правила: жжёт всё, что попадается под руку, и всё же притягивает к себе холодных и уставших. Юнги смотрел на омегу и чувствовал — неосознанно, почти болезненно — зависть. Как же легко тот позволял себе злиться, смеяться, флиртовать, спорить! Легко выражать чувства, не опасаясь чужого осуждения. Легко выплёскивать обиды, не боясь, что их назовут капризами. Он хотел так же. Хотел хотя бы раз — не молчать. Не терпеть. Не сгибаться до беззвучного хруста. Хотел выпалить, выкрикнуть, выдохнуть всё то, что годами гнило в груди. Хотел быть грубым, нелепым, смешным, но живым. И мысль эта пугала. Чимин был живым до неприличия. И, может, именно этого — этого неприличия — ему самому и не хватало?
Неожиданно Юнги начало казаться, что Чимин — его искажённое отражение. Вот он сам: ровный, выверенный, воспитанный, как зеркало без трещин. И вот рядом Чимин: блестит, искривляется, играет бликами, искажает всё до гротеска, но зато живой, тёплый, дышащий. Он — первый муж, законный, правильный, «удобный». Чимин — второй, нежданный, слишком яркий. По всем законам логики они должны были бы ненавидеть друг друга. Делиться мужем — не самая приятная перспектива, даже в реалиях их веры, а уж тем более с таким... непослушным существом. И всё же — не ненавидел. Напротив, с каждой новой секундой всё явственнее чувствовал, что тянется к омеге, как замёрзшие ладони к огню.
И ведь Чимин даже не пытался строить из себя друга. Не заискивал, не искал одобрения, не оборачивался на каждое слово Намджуна, как это делал сам Юнги. Он просто был. Смеялся, флиртовал, врал напропалую — подумаешь, умолчал о ребёнке, какая мелочь — говорил непристойности и совершенно бесстыдно касался его, как будто у них не «сожительство ради мира в семье», а тайный заговор против всего света. Это раздражало. Это сбивало с толку. Это пугало. Но ещё сильнее — завораживало. Юнги понимал: рядом с Чимином он впервые за много лет чувствует себя не вещью, не обязанностью, не приложением к чужим амбициям. Он чувствует себя человеком. Человеком, которому позволено — хотя бы мысленно — хотеть большего. И пусть это «большее» пока оборачивалось лишь странной тягой к дерзости Чимина, пусть «дружба» между ними больше напоминала опасный обман на краю пропасти, но всё равно... Юнги впервые за долгое время чувствовал, что живёт. Чувствовал и цеплялся за это чувство.
Смахнув с глаз мокрую чёлку, Юнги, дождавшись, пока Чимин поднимет с земли свой кардиган, только собрался сделать шаг, как из-за густых кустов жасмина, источающих пряный вечерний аромат, вышел хмурый Намджун. Увидев их, альфа замер, словно внезапно окаменев, тяжёлый и неподвижный. Взгляд того был колючим, полный немого вопроса и скрытого подозрения, и скользил то по нему, то по Чимину, не задерживаясь ни на ком надолго. Невольно вздрогнув, он тут же почувствовал, как внутри всё болезненно сжалось. Где Намджун — там и свёкор. Эта связка была как аксиома, не требующая доказательств. В голове сразу же возник образ: двое гигантов, тени которых заслоняют небо, и он — крошечный, лишённый выбора. Что сейчас будет...
Юнги знал этот сценарий наизусть: взгляды, вопросы, недомолвки, тихий прессинг под видом заботы. Театр, в котором он снова сыграет привычную роль послушного статиста. И всё же где-то глубоко под этим страхом змеёй шевелилось раздражение. Хоть на миг, но ему захотелось не просто смириться, а с силой ударить кулаком в эту пафосную декорацию и показать, что он не только «удобный». Внешне же он привычно стоял тихо и спокойно, словно фарфоровая статуэтка, но пальцы в кулаках уже предательски дрожали. И Намджун, конечно же, это заметил. Заметил и сделал выводы. Явно не радужные.
— Что между вами произошло? — прямо спросил Намджун, складывая руки на груди. — Почему вы мокрые?
— Мы... — проблеял Юнги, совершенно не зная, что говорить и как оправдываться перед альфой. Оправдываться... Опять оправдываться! Опять он за своё!
— Я захотел поплавать и не смог вылезти, — обняв Юнги со спины, промолвил Чимин, словно защищая омегу, словно говоря: «Не бойся». — Попросил Юнги помочь, и когда он меня вытаскивал из воды, твой папуля из-за кустов причитать начал. Я испугался и дёрнул его на себя. Короче, искупались мы оба. Но шишек не набили — это главное.
— И? Всё в порядке? — не сводя с омег пристального взгляда, осведомился Намджун. — Юнги?
— Между нами не было никакого конфликта, — чувствуя близость омеги, расслабился Юнги. — Если ты об этом.
— Вы оба мне чертовски дороги, — тоном, не терпящим возражений, произнёс Намджун. — Если есть какие-то проблемы, давайте решать их вместе.
— Все наши проблемы решаются переездом твоего папы в другой дом, подальше отсюда, — фыркнул Чимин, явно и не думая выпускать Юнги из своих объятий.
— Чимин! — повысил голос Намджун.
— Что? — скривился Чимин. — Кстати, про твоего папу! А давай на званый ужин ты возьмёшь его с собой? А мы на шопинг пойдём.
— Это будет неудобно, — прокашлялся Намджун. — Да и папа вряд ли согласится. Возраст уже не тот.
— Да? — приподнял бровь Чимин, а затем не своим голосом закричал: — Папа, Вы где? Тут Юнги Намджуна своими прелестями соблазняет, а я опять дресс-код нарушаю!
Повернув голову и уставившись на Чимина во все глаза, Юнги то открывал рот, то закрывал, слова застряли в горле, перепуганные чужой смелостью. И, конечно, дуростью тоже. То, что творил этот омега, казалось чистым воплощением пакости: позвать свёкра, когда Намджун прямо отказал! Это же ещё нужно было додуматься до такого! Прямо-таки картина маслом: сгорел сарай — гори и хата. Ещё не поздно вернуться в бассейн и утопиться на радость недругам?
— Ты чего орёшь? — разъярённой коброй прошипел свёкор, выходя к бассейну. — Намджун-и, что тут происходит?
— Ничего, папа, — потёр переносицу Намджун, явно всеми фибрами своей души желая оказаться в любимом кабинете. Подальше от всего этого.
— Папа, а как давно Вы в люди выходили? — заговорчески прошептал Чимин.
— Чимин! — вновь повысил голос Намджун. — Хватит.
— Давно, — ненадолго задумавшись, ответил свёкор. — Ещё когда муж жив был. А что?
— В эти выходные будет проходить званный ужин, и у Намджуна приглашение с «плюс один», — совершенно невинно захлопал ресницами Чимин. — Мы подумали, что Вы могли бы пойти с ним. Развеялись бы немного.
— Да? — на глазах расцвёл свёкор. — Сынок, это правда? Я с радостью!
— Чудесно! — выдавил из себя улыбку Намджун. — Оденься понаряднее.
— Как давно мы никуда не выбирались вместе, — любовно пролепетал свёкор. — Я так счастлив. Спасибо, сынок! Пойду выбирать наряд.
— Вы точно там всех затмите! — на распев протянул Чимин.
— Естественно, — уверенно кивнул свёкор. — Спокойной ночи, сынок!
— И тебе, папа, — на автомате ответил Намджун, не сводя с Чимина тяжёлого взгляда.
Каждой клеточкой тела ощущая, что буря ещё только собирается, Юнги, нервно прокашлявшись, дождался, пока свёкор растворится за тенью деревьев, и тихо, почти шёпотом, проговорил:
— Мы собирались посмотреть про пингвинов из «Мадагаскара». Не хочешь с нами?
— Просмотр мультфильма вам придётся перенести на другой вечер, — произнёс Намджун, не скрывая своего недовольства. — Иди к себе, Юнги.
— Ещё же не поздно, — сам не зная зачем, пролепетал Юнги. — Мы можем успеть...
— Иди к себе, — чётко выговаривая каждую букву, прорычал Намджун. — Нам с Чимином нужно серьёзно поговорить.
Не найдя в себе смелости и дальше перечить мужу, Юнги опасливо бросил взгляд на Чимина — того самого, который стоял так, словно весь мир принадлежал только ему — и молча удалился. Правда, недалеко. Сердце барабанной дробью колотилось в груди, лёгкие сжимались от смеси тревоги и любопытства. Омега не мог точно объяснить себе, зачем совершает этот мерзкий аморальный поступок, но странная, почти болезненная необходимость узнать, что конкретно альфа скажет Чимину, толкнула его вперёд. С тихим шорохом свернув с тропинки, он ловко спрятался в глубине густых кустов, готовый в любую секунду услышать то, что было не для его ушей. В голове так невовремя всплыло: «О вы, которые уверовали! Избегайте подозрений; ведь часть подозрений — грех. Не подслушивайте друг друга и не шпионьте друг за другом», но он глухо проигнорировал эти слова. Всего один раз. Всего один раз он позволит себе подобную слабость. А после обязательно раскается.
— Скажи-ка мне, Чимин, а не слишком ли много ты на себя берёшь? — с нотками стали в голосе осведомился Намджун, и Юнги мог бы поклясться, что тот не сводит с омеги тяжёлого, словно бетонный блок, взгляда.
— О чём ты? — протянул в ответ Чимин.
— Если я сказал «нет» — это значит «нет». С чего ты решил, что можешь перечить мне и ставить своё слово выше моего? До этого момента я многое спускал тебе с рук, но больше закрывать глаза на твои вольности я не буду. Надоело.
— Чего ты завёлся? — немного повысил голос Чимин. — Всё из-за званного ужина? Так ты не говорил «нет», ты сказал, что «это будет неудобно». А это чуток другое. Вот я и спросил напрямую у свёкра. В чём проблема? В приглашении же не указанно, что этим «плюс один» обязательно должен быть муж. Или указанно?
— Ты серьёзно не понимаешь? Ты настолько глуп?
— Нет, не понимаю, — фыркнул Чимин. — Будь так добр, объясни мне.
— Мир не крутится вокруг тебя, Чимин, — прорычал Намджун. — Ты не захотел идти, хорошо, не страшно, я позвал Юнги. Ты же, проигнорировав это, нагло влез и навязал мне папу. Как это понимать? Моё слово — закон в этом доме.
— Дело только в Юнги? — выдохнул Чимин. — Хорошо, я извинюсь перед ним и признаю, что был не прав.
— Ты вообще меня не слышишь?
— Я тебя не понимаю!
— Не в моих правилах наказывать любимого омегу, но ты прямо-таки просишься, — взревел Намджун. — Забудь о деньгах и покупках. Не заслужил. Мой помощник завтра привезёт тебе два базовых комплекта одежды. Будешь довольствоваться ими. Всё ясно?
— Не заслужил? Серьёзно? — прыснул Чимин. — Я не собака, Намджун. Я не собираюсь ничего «заслуживать»!
— Не собирайся. Посмотрим, насколько тебя хватит.
— Так и до развода недалеко.
— Это в твоём стиле, — равнодушно проговорил Намджун. — Бросить мужа или сына — дело нехитрое, да?
— Ты наводил обо мне справки?
— Разумеется.
— Почему тогда молчал и не сказал, что знаешь о сыне?
— Твоё прошлое мне не интересно. Этот ребёнок сейчас тебе никто.
— Это всё? — нервно рассмеялся Чимин. — Или, может, ты ещё знаешь, с кем я в третьем классе за школой целовался?
— Ты хочешь мне о чём-то рассказать?
— Нет, — быстрее, чем следовало бы, ответил Чимин.
— Спокойной ночи, Чимин. Не жди меня.
Словно птица, прижавшаяся к ветке перед бурей, Юнги стоял ни живой ни мёртвый. Каждое слово Намджуна, каждая вспышка гнева Чимина отзывались эхом внутри, сжимая его в невидимом коконе тревоги. Разум шептал, что правильно будет стать на сторону мужа, что так должно быть, но всё его нутро упрямо тянулось к Чимину. Хотелось вырваться на свет, заступиться за омегу, сказать, что Намджун не прав, что нельзя попрекать ребёнком — это подло, гнусно, нечестно. Кто знает, что там случилось на самом деле? Но всё, что он мог, — просто стоять и внутренне гореть, ощущая, как сердце стучит болью.
Пора возвращаться в комнату. Намджун точно этой ночью придёт к нему. Придёт специально, наглядно, чтобы наказать этим Чимина. И хорошо бы поспешить. Его не должны увидеть. Иначе быть беде. А этого добра у него и так предостаточно.