Тюльпаны в целлофане

Несколько лет назад, напившись до одури на скучном званном ужине и перепутав гордость с безрассудством, Чимин чисто из гадости решил досадить Хосоку, посмевшему проигнорировать его на людях. В сердце скопилась обида, в голове шумел алкоголь, и он, не раздеваясь, шагнул на пирс и с вызовом прыгнул в море, не забыв перед этим послать альфу по всем известному адресу. То был поздний октябрьский вечер. Воздух звенел холодом, пах мокрым деревом и водорослями, а низкое небо нависало так тяжело, будто собиралось совершить суицид и рухнуть в море. Вода, вопреки ожиданиям, встретила его не мягким плеском, а глухим ударом, ледяным хищным захватом и сразу же потянула вниз. Одежда мигом стала каменной бронёй, дыхание сбилось, в ушах гудело, словно стихия насмехалась над ним. Двигаться с каждой новой секундой становилось всё сложнее, паника подступала к горлу, и казалось — в бездне шевелятся тени, глядят глаза, тянутся к нему чужие руки. Он сам того до конца не понимая, невольно становился частью этого мрачного хора — ещё одной потерянной душой, которыми море издавна насыщало себя без счёта и жалости.

Спас его тогда всё тот же Хосок. Альфа не колебался ни секунды — прыгнул, схватил, вытянул. Сам. Охрана так и осталась стоять у автомобиля. Уже на берегу, лёжа на холодном песке и дрожа всем телом, Чимин кашлял так, словно выблёвывал остатки жизни, что, по сути, было недалеко от истины. Песчинки липли к мокрым щекам и волосам, холод пробирал до костей, но страшнее всего оказалось не это. Не физический дискомфорт. И даже не последовавшая следом затяжная пневмония. Страшнее было осознание: море полно душ. Оно не знает пощады. Оно безжалостно, как смерть, и в любую секунду готово забрать чью-то историю, оборвав её на полуслове. Его история тоже могла стать одной из таких — нелепой, глупой, бессмысленной. И самое горькое во всём этом заключалось в том, что виноват был бы он сам. Хотел эффектного представления — вышла дешёвая трагедия, от которой у Шекспира, пожалуй, свело бы скулы. Как говорится: факир был пьян, и фокус не удался. Урок на всю жизнь. Если не сказать больше.

Сильнее прижав к себе Юнги и совершенно бессовестно уткнувшись носом в изгиб его дивно пахнущей шеи, Чимин, намеренно глуша раздражение от приближающихся шагов свёкра, устало прикрыл глаза и попытался — хоть как-то, хоть немного — понять, зачем вообще вспомнил о том давнем случае с морем и Хосоком. Мысли носились в голове хаотично, как вспугнутые птицы, и ни одна не могла найти выход из тесной клетки. Вода. Вокруг него опять вода. Не морская, конечно, но от этого не менее опасная. Вода — и тот, в ком течёт та же кровь, что и в Хосоке. Любопытное совпадение. Оба — и Хосок, и Юнги — полезли в воду из-за него. Только Хосок тогда был яростен, как сама стихия, а Юнги сейчас — растерян и потерян. Ситуации похожие, но вот реакция на них — кардинально разная. Хосока хотелось придушить, Юнги же защитить.

Юнги... Как же его ведёт от этого омеги! Даже как-то страшно становится.

Ведь если быть с собой предельно честным, он легко бы мог манипулировать этим омегой. Достаточно лишь вспомнить то, что рассказывал ему Хосок о «Малыше Ги», и перенести это на себя. Скажем, между делом упомянуть, как в детстве его укусила огромная пчела, и лицо распухло до размеров пельменя. Юнги бы тут же вспомнил похожую историю из своего детства — и доверие к нему стало бы ещё крепче. Управлять людьми чертовски просто, если знаешь, за какие ниточки дёргать. Но вот что странно: манипулировать Юнги ему совсем не хотелось. Омеге и так в этом доме не сладко. Пусть хотя бы он не станет для того ещё одним злодеем. Когда он уйдёт — а он уйдёт, в этом не было сомнений, — у Юнги должны остаться только хорошие воспоминания. Это глупо, конечно, но кому до этого есть дело? Подобную вольность он вполне себе может позволить.

— Да куда этот неблагодарный делся? — донеслось совсем рядом.

Шаги свёкра становились всё ближе — глухие, властные, будто сама судьба вышагивала по плитам сада, приближаясь к их укрытию. Каждый удар отдавался в груди Чимина тяжёлым гулом, словно колокол отсчитывал последние секунды их тайного преступления. Юнги дёрнулся — едва заметно, но этого хватило, чтобы тот показался Чимину дрожащим зверьком, почуявшим хищника. Эта дрожь обожгла его сильнее, чем ледяная вода бассейна. И вместо того, чтобы отпустить, он крепче прижал омегу к себе, будто заключая в тесные стены, завешанные перевёрнутыми крестами и пустыми рамами, где даже воздух пахнет кощунством. Он пачкал Юнги собой и откровенно упивался этим грехом, словно монах, сорвавшийся с поста на чужое вино. Он ещё пожалеет об этом. Как пить дать пожалеет! Нельзя привязываться к тем, кто нужен только ради дела. Нельзя. Но в данный миг это «нельзя» звучало так же смешно, как запрет дышать.

— Как думаешь, долго ещё этот престарелый стервятник будет выслеживать свою жертву? — почти неслышно прошептал Чимин, коснувшись губами уха Юнги, когда шаги свёкра, наконец, растворились в тишине сада.

— Пока не найдёт, — так же тихо отозвался омега, и сам не понял — то ли он спрашивал, то ли утверждал. — Он слишком хорошо знает этот дом и землю вокруг. Сам же всё обустраивал, каждую тропинку, каждый куст.

— Оно и заметно, — хмыкнул Чимин, едва заметно скривив губы.

Если бы его спросили, что он думает об этом доме, он бы не задумываясь ответил: оставь надежду, всяк сюда входящий. Здесь воздух пахнет не жизнью, а гниющей памятью, стены шепчут чужие проклятия, а каждый коридор выводит к новой западне. Поэзия, пропитанная горечью, живёт тут вместо людей — и питается их страхом, словно духи, окончательно предавшиеся безумию. Это место не дарит приют, оно лишь смакует чужие страдания. Отсюда нужно бежать. Бежать сломя голову, не оглядываясь, иначе стены сомкнутся, а сад превратится в клетку. В клетку, из которой не сбежать. И Юнги тому явное подтверждение.

— Будем выходить? — вслушиваясь в вязкую тишину сада, будто сам воздух пытался подсказать ответ, спросил Юнги.

— А не рано? — прикусил губу Чимин, лениво положив руки на талию омеги. Вот бы за аппетитную попку омегу пощупать!

— Папа, скорее всего, пошёл к фруктовым деревьям, — нахмурился Юнги, скосив взгляд на чужие ладони. — Там есть несколько скамеек. У нас минут двадцать, чтобы добраться до своих комнат.

— Где тебя найдёт старый пень, а меня — Намджун, — прыснул Чимин. — Ещё варианты, Ковальски?

— Кто? — недоумённо нахмурился Юнги.

— Ковальски. Пингвины Мадагаскара. — выразительно приподнял бровь Чимин. — Ты что, не знаешь этот мем?

— А ты знаешь «Деревья... и убийство Марзука»?

— В душе не ебу, что это.

— Мы квиты, — сухо заключил Юнги.

— Слушай, — не на шутку оживился Чимин. — Давай исправим этот момент. Ты мне показываешь Марзука, я тебе пингвинов.

— «Деревья... и убийство Марзука» — это роман.

— Большой?

— Средний.

— И о чём там?

— О сломленном преподавателе и крестьянине, который в силу обстоятельств стал контрабандистом.

— Почитаешь мне? — посмотрев в глаза Юнги, улыбнулся Чимин.

— Там больше двухсот страниц! — опешил Юнги.

— У нас вся ночь впереди.

— Знаешь, перспектива оказаться в компании свёкра меня вдруг перестала пугать.

— Ты, оказывается, ещё и шутить умеешь! — весело заметил Чимин.

— Давай для начала переоденемся, — срывающимся голосом прохрипел Юнги, осторожно отцепляя руки Чимина, словно те были липкими лентами. — А дальше будет видно.

— Ты так просто от меня не отделаешься, — оскалился Чимин, словно хищник, готовый к охоте. — Сейчас надену короткие шорты, кроп-топ и устрою дефиле прямо по дому.

— Ты меня шантажируешь? — выдохнул Юнги, явно выпав за пределы Вселенной. — Кроп-топ? Это что вообще такое?

— Деталь гардероба, соблазнительно оголяющая живот, — заиграл бровями Чимин.

— Что за срам! — краснее закатил глаза Юнги.

— Ой, да скажи ещё, что стринги никогда не носил, — подмигнул Чимин, дерзко наклоняясь ближе. — Это трусики такие с едва заметной ниточкой сзади.

— Нет, не носил! — выдохнул Юнги громче, чем следовало бы. — Они же ничего не прикрывают!

— В этом весь цимес, — шепнул Чимин, и взгляд его искрился. — На попке смотрятся восхитительно. А если добавить кожаный ошейник с поводком — лук выйдет донельзя горячим. Чулки? Тоже лишними не будут.

— Зачем тут ошейник и поводок? — едва сдерживал ужас Юнги, возможно даже священный. — Ты что, собаку в одних трусах выгуливать собираешься?

— Ну... почему сразу собаку? — замялся Чимин, удивлённо оглядываясь по сторонам. — Можно надеть это на альфу и выгуливать его по спальне. Или альфа наденет на омегу. Принцип тот же.

— То есть... — заикаясь попытался уловить смысл Юнги. — Это... типа...

— Для секса, да, — тоном, не терпящим возражений, произнёс Чимин. — Стринги можно заменить на трусики с открытым доступом.

— Открытым куда? — голос Юнги сорвался на шёпот, а глаза расширились.

— К анусу, — словно объясняя малышу, пояснил Чимин. — Чтобы трахаться, не снимая трусики. Давление на член и всё такое.

— Какой больной на голову извращенец всё это придумал? — прошипел Юнги, одновременно в ужасе и недоумении.

— Ты реально ничего из этого не пробовал? — прищурился Чимин, хитро глядя. — Не верю! Намджун любит подобное разнообразие.

— Как же много я не знаю о собственном муже... — промычал Юнги, нахмурившись.

— В тихом омуте черти водятся, — подмигнул Чимин.

— Кстати о Намджуне и одежде, — явно пытался сменить тему Юнги. — Джун сказал выбрать день, когда мы поедем в торговый центр. Можем ни в чём себе не отказывать. Папу он возьмёт на себя.

— Всё-таки торговый центр... — нахмурился Чимин, стараясь не выдать своего негодования. — Ладно, выбора всё равно нет.

— Так мы сразу сможем купить тебе всё необходимое.

Виртуозно натянув на лицо маску смирения, Чимин тут же быстро начал соображать, как вывернуть ситуацию в свою пользу. Выходить из дома — значит прыгать в пропасть, но категорический отказ — не меньшее падение. Намджун может воспринять это как вызов, и разразится скандал, на радость свёкра. Нельзя допускать этого. Хм... торговый центр, Юнги, он сам, Намджун возьмёт свёкра на себя. Так, стоп! А что, если поехать за покупками в день званого ужина? Фархад явно присутствует там, а это значит, что альфе и его людям будет не до него. Ко всему прочему, если с Намджуном поедет свёкор, ни имя второго мужа, ни страна его происхождения не всплывут в разговорах. Старый маразматик просто этого не позволит. Идеально же! И с лестницы падать не придётся, как он планировал изначально! А жизнь-то налаживается! Пусть и со скрипом.

— Юнги, давай сделаем гадость, — заговорщически прошептал Чимин, вновь вжимая омегу в стену.

— Какую? — напрягся всем телом Юнги.

— Ты очень хочешь ехать на тот званный ужин, что на выходных?

— Нет, — отрицательно покачал головой Юнги. — А что?

— Давай отправим с Намджуном свёкра, а сами поедем денюшки тратить!

— Я не против, — нахмурился Юнги, осторожно оценивая «хитроумный» план. — Но согласится ли Джун?

— Согласится, — фыркнул Чимин. — Это я беру на себя.

— Ладно, тогда.

— Так что? — захлопал ресницами Чимин. — Пингвины или деревья?

— Пингвины, — обречённо выдохнул Юнги.

— Отлично! — чуть ли не подпрыгнул от радости Чимин. — Вылазим!

Не без наслаждения наблюдая за тем, как грациозно Юнги двигается к лестнице, Чимин откинул с лица пряди отросших волос, ещё влажные и мягкие, словно серебряные нити, и медленно последовал за омегой. Каждый шаг Юнги казался ему танцем на грани света и тени, а он сам, как тихий вихрь, скользил рядом, ощущая теплоту и близость. Этой ночью этот чертовски красивый омега от него никуда не сбежит.

А завтра... будет видно.