Тюльпаны в целлофане

Идти на кухню рядом с Чимином было странно, почти неестественно. Будто шагать босыми ногами по горячему песку после оазиса — слишком резко, слишком обжигающе. Особенно после сцены, свидетелем которой тот стал. Неловкость сковывала тело так же туго, как шёлковый шейный платок, завязанный на горле, а разум, словно коварный муэдзин, снова и снова созывал его к воспоминаниям — к тому, как нелепо он выглядел со стороны в момент вторжения свёкра в его интимную жизнь. Да, Намджун не успел раздеть его до конца — лишь стянул свободные домашние штаны, оставив тело прикрытым, но от этого стыд не становился легче. Свёкор, Чимин, прислуга — все они стали невольными свидетелями его несостоявшейся близости с мужем. Хотелось выть, как шакал в пустыне под луной, и не останавливаться.

То, что раньше казалось тайной и драгоценной частью их двоих, теперь было выставлено на всеобщее обозрение, словно кувшин с водой посреди базара. И он ничего не мог с этим поделать. Клеймо «бракованного омеги» давило всё сильнее, словно полуденное солнце, от которого не спрятаться в тени. Сначала свёкор лишил его права называться «хозяином дома», а теперь, похоже, и близость с мужем становилась недосягаемой роскошью. Не то чтобы он по-настоящему жаждал прикосновений Намджуна — запах другого омеги витал вокруг альфы слишком ощутимо и отталкивал, — но это очередное «понижение в чине» било по самолюбию, как плеть по спине.

«Не рожал — не омега». Глупое, но живучее заблуждение, в которое до сих пор верили старшие поколения, словно в древний закон пустыни. Для него же это звучало почти как приговор. Вот бы иметь в крови хоть немного той дерзкой независимости, что текла в жилах Чимина. Тот умел ходить по раскалённым плитам чужих мнений, не обжигая ступни. Чимину было всё равно — на свёкра, на Намджуна, на перешёптывания прислуги. Он жил так, как считал нужным, возводя вокруг себя крепость из собственного комфорта. И, если вдуматься, он был прав. Традиции достойны почитания, но не ценой собственной души. Головой Юнги понимал это ясно, как оазис в мареве, но сердце всё равно оставалось пленником строгого воспитания. Он не хотел разочаровывать родителей, родственников, брата, мужа, да и весь этот бесконечный хор «важных» и не очень людей. Поэтому и молчал, сжимая губы.

А Чимин — наоборот: говорил много, резко, прямо, как нож, разрезающий гранат. То, что тот ляпнул свёкру о «флейте», сначала шокировало, а потом вызвало восхищение. В этих словах была правда, скрытая за дерзостью. Свёкор с самого первого дня твердил о важности наследника, но сам-то произвёл на свет всего одного сына — Намджуна. Юнги прежде считал, что в семье с первым рождённым альфой уже не было нужды заводить ещё детей. Но теперь в голову закралась новая мысль: а может, свёкор просто не смог больше родить? Может, поэтому теперь так яростно срывается на нём? Мысль, не имеющая доказательств, как мираж над песком, но от неё было не отмахнуться.

«Это не моё дело», — повторял он мысленно, словно заклинание. Но муха назойливых подозрений всё равно жужжала у самого уха, не давая покоя. В голове копились вопросы, а вместе с ними и новые открытия — горькие, тревожные, требующие переосмысления самой жизни. Фредерик Бегбедер популяризовал своим романом тезис, что любовь живёт три года и связано это с гормональными изменениями в мозге, которые происходят на ранних стадиях отношений. В период влюблённости выделяется много дофамина и других гормонов, создавая эйфорию, но со временем уровень этих гормонов снижается, а мозг привыкает к партнёру, что ведёт к более объективному восприятию и снижению интенсивных ощущений. Похоже, именно это и происходило сейчас с ним. И сопротивляться было бессмысленно. Процесс пошёл, назад дороги нет.

Назад... только песок, стеревший следы.

Войдя в кухню и коротким жестом приказав прислуге удалиться, Юнги медленно открыл верхний ящик и достал оттуда аккуратную упаковку чая. Внутри оказались плотные свёртки ароматных листьев — зелёных, высушенных так тщательно, что они всё ещё хранили в себе запах садов, политых рассветной росой. Он действовал привычно, почти машинально, будто повторял молитву. Насыпал листья в маленький фарфоровый чайник, расписанный тонким золотым орнаментом, — узор переливался, как арабская вязь на стенах мечети. Вода, налитая в медный чайник, вскоре зашумела на пламени. Этот звук был похож на далёкое шипение песка, когда по нему катится сухой ветер.

Юнги поднял крышку и вдохнул пар, позволяя горячему облаку коснуться лица. Казалось, он не просто заваривал чай, а пытался собрать себя по кусочкам, унять дрожь внутри. Каждое его движение было неспешным, осторожным, как у человека, который боится расплескать собственное молчание. Чимин сидел неподалёку, не проронив ни слова. Его взгляд следил за каждым жестом — за тем, как омега наклонял чайник, как тонкая струйка воды стекала, будто серебро, как листья раскрывались в глубине фарфора, отдавая терпкий аромат с лёгкой нотой горечи. Молчание между ними было густым, словно мёд, и в то же время хрупким, как тонкое стекло. Чимин видел — этот чай был не дань жажде. Это был обряд, попытка обрести опору в том, что ещё оставалось под его контролем.

Когда Юнги разлил напиток по маленьким стаканам из прозрачного стекла, украшенным золотым ободком, на поверхности чая легла лёгкая пена, похожая на дыхание ветра, коснувшегося воды в фонтане внутреннего двора. Он поставил стакан перед Чимином, не поднимая глаз, и в этом молчаливом движении было больше признания, чем в самых пылких словах. Чимин взял чашку обеими руками, но не сделал ни глотка. Тот лишь смотрел, как он сидит напротив, касаясь губами обжигающего напитка так, будто тот был лекарством от тоски. Чашку для свёкра молча унёс пожилой слуга. Слуга, не он. И это было действительно важно. Маленькая победа, завтра сулившая ему немало проблем.

— Этот чай восхитителен, — негромко проговорил Чимин, наконец делая несколько маленьких глотков. — Теперь понятно, почему свёкор требует именно его.

— Спасибо, — устало улыбнулся Юнги, поправляя рукав. — Как-нибудь приготовлю тебе каркаде. Может, даже в холодном варианте, с кусочками льда.

— Было бы круто, — оживился Чимин. — Ты завариваешь чай, будто колдуешь. Смотришь — и кажется, что перед тобой магия. Невозможно отвести взгляд.

— Может, и правда так, — выдохнул Юнги. — Когда ничего не можешь изменить, остаётся только следовать ритуалу. Возможно даже магическому.

— Ритуалы — это всего лишь попытка убедить себя, что жизнь всё ещё под контролем, — не удержался Чимин. — Но контроль — как песок в кулаке: чем сильнее сжимаешь, тем быстрее он уходит.

— А что остаётся, если отпустить? — почти шёпотом спросил Юнги, опустив взгляд на прозрачный стакан, где в тёмной жидкости отражался свет лампы. Тусклый, желтоватый, словно пламя, теряющее силу.

— Остаёшься ты сам, — мягко ответил Чимин. — И тот вкус, который выбираешь лично ты. Будь то горечь или сладость — разницы нет. Важно лишь то, что это твой выбор.

— Уверен, мне досталась бы только горечь, — усмехнулся Юнги, поднося чашку к губам и делая маленький глоток, словно проверяя собственные слова.

— Горечь тоже нужна, — прошептал Чимин, чуть наклоняясь вперёд. Его голос стал мягким, почти интимным. — Она напоминает, что ты ещё жив.

— А ты испытывал горечь? — неожиданно для себя спросил Юнги.

— Да, — немного подумав, кивнул Чимин. — У меня есть маленький ребёнок, но я не имею права с ним видеться. Меня лишили родительских прав.

— Что? — не поверил своим ушам Юнги. — У тебя есть ребёнок? Серьёзно? Намджун знает?

— Нет, я не говорил ему об этом, — покачал головой Чимин. — Хотя думаю, что он всё же догадывается. Шрам от кесарева скрыть довольно сложно, хоть моя татуировка очень и старается.

— Что такого нужно было сделать, чтобы тебя лишили родительских прав?

— Нагулять ребёнка, поставить прочерк в графе «отец» и быть максимально паршивым папой, — делая глоток чая, произнёс Чимин. — Я справился по всем пунктам. Сын живёт с моим дедушкой. Связь, разумеется, мы не поддерживаем. Но брат иногда присылает мне фото.

— И... тебе нормально? — слишком очевидно подбирая слова, выдохнул Юнги.

— И да, и нет, — скривился Чимин. — Это сложно, Юнги.

— Рано или поздно ты родишь Намджуну сына, — отвёл взгляд Юнги. — Не боишься, что ситуация повторится?

— Свёкор явно был бы рад, оставь я сына и свали в закат, — нервно прыснул Чимин. — А если серьёзно, урок я усвоил. Проходить... материал повторно нужды нет.

— Я бы так не смог.

— Тебе и не нужно, — без тени злобы ответил Чимин. — Ты — тот, кого Намджуну послали небеса. А меня — преисподняя. Или как у вас говорят? Джаханнам? Пусть теперь и расплачивается за мои грехи.

— Звучит... устрашающе, — сдавленно улыбнулся Юнги.

— Так и есть, — хищно оскалился Чимин, осушая чашку до конца. — Но ничего. Я ещё научу тебя плохому. И вместе будем посылать свёкра туда, куда он сам давно просится. Круто же!

— Не сказал бы.

— Почему? — искренне удивился Чимин. — Представь только выражение лица Намджуна в этот момент!

— Так и до развода недалеко, — весело рассмеялся Юнги, действительно представив себе Намджуна, который услышал, что его любимого папочку послали за... кожаной флейтой.

— Тогда придётся отсудить у Намджуна половину имущества.

— Вряд ли у тебя это получится.

— Брачный договор всегда можно украсть и сожрать.

— Отличный план! — Юнги снова рассмеялся, на этот раз искренне.

— Вот и я так думаю, — Чимин игриво подмигнул. — Пошли прогуляемся по саду? Немного пощекочем нервы свёкру. А то что-то давно он не хватался за сердце.

— Почему бы и нет? — Юнги пожал плечами. — Завтра мне всё равно обеспечен бойкот.

— Видишь? — довольно протянул Чимин. — А я уже плохо на тебя влияю.

— И не поспоришь ведь.

Поднявшись на ноги и сам до конца не понимая, что и зачем он делает — ведь Чимин не друг и никогда им не станет, слишком уж обстоятельства далеки от дружбы, — Юнги, не глядя на омегу, нырнул в темноту коридора, а затем сразу же направился во двор. Всего несколько секунд, и они оказались в саду. Воздух сразу же обдал их густым ароматом жасмина, смешанным с тяжёлым духом ночных роз; лёгкий ветер шевелил листья апельсиновых деревьев, оставляя после себя сладковатую цитрусовую ноту. Фонари вдоль мраморных дорожек мягко сияли золотым светом, и тени ложились всё длиннее, переплетаясь меж собой, словно тонкие нити замысловатого ковра.

Юнги шёл медленно, будто каждая плитка под ногами могла оказаться капканом, а Чимин, наоборот, ступал легко, почти бесшумно, как будто сад принадлежал ему одному. Тишину нарушал только тихий журчок фонтана в центре двора, где вода стекала по резному камню, словно время, которое невозможно удержать.

— Красиво, — тихо сказал Юнги, останавливаясь у кустов жасмина. — И так... спокойно. Даже странно после всего.

— Красиво-то красиво, — фыркнул Чимин, — а вот спокойно ли? Уверен, свёкор уже сидит где-то в окне и следит за каждым нашим шагом.

— Это да, ему бы только повод найти, — усмехнулся Юнги, грустно взглянув в тёмные арки дома.

— А где-то здесь есть бассейн? — заговорчески прошептал Чимин, срывая веточку жасмина и протягивая её Юнги.

— Тебе фонтана мало? — приподнял бровь Юнги, машинально приняв цветок. — Душа возжелала большой воды?

— Что-то типа того.

— Ладно, пошли, тут недалеко, — привычно сдался Юнги. — Бассейн так бассейн.

Рукой указав направление к бассейну, Юнги привычно нервно оглядел сад, словно ожидая увидеть вездесущего свёкра за каждым кустом. Не заметив никого, он с рваным вздохом шагнул по мраморным дорожкам, аккуратно проложенным между кустами жасмина, будто боясь нарушить тишину. С каждым шагом сердце билось всё сильнее, а лёгкий ветер шевелил лепестки, напоминая, что мир вокруг живёт своей жизнью, безразличный к его тревогам. Как же сильно завтра на него будут кричать и обвинять во всех грехах! Разве этот мимолётный момент стоит будущих потраченных нервных клеток? Вряд ли. Свёкор никогда не простит ему компанию Чимина. Пора расставлять прерогативы и выбирать сторону — желательно правильную. Проверенную годами и родством.

Ну а пока: всего несколько шагов — и перед ними открылся бассейн. Гладкая тёмная поверхность воды отражала звёзды, словно само ночное небо слилось с землёй. Подводные лампы мягко мерцали, превращая воду в колеблющееся стекло, и Юнги не мог отвести взгляд. В отражении он словно искал ответы на вопросы, которых не решался озвучить, ощущая одновременно тревогу и странное притяжение. Чимин подошёл к нему тихо, не говоря ни слова, и их силуэты переплелись в дрожащей игре света. Тишина висела плотной, почти осязаемой тканью, и каждый звук — шорох листьев, лёгкий плеск воды — казался ему оглушительно громким, словно сам сад наблюдал за ними, затаив дыхание.

А ведь он мог бы уничтожить Чимина всего одним разговором со свёкром. Узнай тот, что у второго мужа его дражайшего сыночка есть нагулянный ребёнок, и скандал разгорелся бы такой силы, что даже Намджун не смог бы его погасить. Это был бы идеальный шанс избавиться от второго омеги в доме. Только вот... А чем ему это поможет? Чимина вышвырнут на улицу, а на его место придёт кто-то другой. Возможно, даже Сокджин. Станет ли ему от этого легче? Ни на йоту. Всё равно ведь придётся делить мужа с другим омегой, словно жить в доме, где каждая комната уже занята, а ключи от счастья теряются между чужими дверями. Замкнутый круг во всей красе. Вот бы вырваться на свободу. Но где там...

— О чём задумался? — тихонько спросил Чимин, не сводя с Юнги хитрого взгляда. — Планируешь, как расскажешь о моём ребёнке свёкру?

— Что? Нет, — подавился воздухом Юнги. — И в мыслях такого не было.

— Точно? — прищурился Чимин. — Он был бы в восторге от этой новости.

— Уж лучше ты, чем Сокджин, — ляпнул Юнги первое, что пришло на ум. — За его массивной спиной меня и видно не будет.

— Это действительно проблема, — понимающе кивнул Чимин. — Моя спина так с тобой не поступит. Хочешь, докажу?

— Каким это образом? — напрягся Юнги.

— Самым простым и эффективным!

Пятой точкой чувствуя неладное, Юнги едва успел промолвить, что и так верит, без доказательств, на слово, как Чимин, словно разбрасывая все правила приличия, легко сбросил с себя лёгкий кардиган и остался в неприлично обтягивающей майке, повернувшись к нему спиной. Он невольно застыл, разинув рот, а глаза тут же заблуждали по сложной вязи татуировки, спускавшейся вдоль позвоночника, словно дорожка магических рун, шептавших что-то тайное и опасное. Он то открывал, то закрывал рот, но слова упрямо терялись, срывались, как листья, унесённые ветром. Что Чимин пытается сказать этим молчаливым жестом? Показать татуировку? Спину? Или что-то совсем иное, тонко, почти невидимо притягивая к себе внимание, как магнит, о котором нельзя забыть?

Юнги машинально потёр пальцами переносицу, словно пытался унять дрожь, что растекалась по телу. Возмутительно же! Или нет? В этот же миг Чимин снял сланцы и, без всякой оглядки, нырнул в бассейн. Вода всплеском окутала его, отражая свет подводных ламп, и брызги, искрящиеся в воздухе, казались шёпотом, взывающим к Юнги, маня и пугая одновременно.

— Вода просто чудесна, — вынырнув на половине бассейна, довольно промурчал Чимин. — Иди ко мне!

— Нет, спасибо, — отрицательно покачал головой Юнги, по привычке поднимая кардиган и аккуратно слаживая его.

— Скажешь, что и это неприлично? — откинулся на спину Чимин, легко ложась на воду.

— Как минимум, — на автомате кивнул Юнги. — Майка промокла, и теперь твою грудь могут увидеть альфы, живущие или работающие в доме. Это недопустимо.

— Так вроде у альф тоже есть соски, — прыснул Чимин. — Или это другое?

— Другое, конечно.

— Вода и правда чудесная, может хоть ноги помочишь?

— Ноги можно, — немного подумав, прохрипел Юнги. Не стоять же ему истуканом, пока Чимин плавает. — Хорошо, что хоть кардиган сухой, сможешь прикрыться.

Под озорное «угу» Чимина Юнги снял с ног любимые шлёпки и, аккуратно подкатав штаны до колен, присел прямо на землю, спуская ноги в воду. Прохлада мгновенно обволокла кожу, и тело будто вздохнуло облегчением. Приятно. Очень даже. Хотелось закрыть глаза, забыть обо всём и просто раствориться в этом мгновении, позволяя воде смыть заботы и напряжение. Возможно, так бы оно и было, если бы не раздавшийся громкий голос свёкра:

— Где Юнги запропастился? Совсем от рук отбился!

Вода дрогнула под ногами, словно сама ночь содрогнулась от этих слов, и мгновение безмятежности рассыпалось, оставив после себя щемящее ощущение тревоги и неловкости. Что сейчас будет! Скандал! Да такой, что соседи услышат. Вместо того, чтобы учить «непутёвого второго мужа» манерам, он позволил тому плавать в одежде, ещё и сам ноги намочить посмел. Преступление, достойное смертного приговора. Нужно срочно что-то придумать. Нужно...

— Юнги, — едва слышно прошептал Чимин, тихонько подплывая к омеге. — Иди ко мне.

— Ты с ума сошёл?

— Мокрая одежда или свёкор. Выбирай.

«Выбирай?» — мысленно воскликнул Юнги. Да что тут выбирать? Оба варианта ужасны! Даже спрятаться в кустах жасмина казалось ему менее мучительным, чем стоять перед этим выбором. Сердце колотилось, руки вспотели, а голова заполнялась паникой, словно сад вокруг превратился в ловушку, и каждая ветка шептала: «Решай быстрее!». А он бы и рад, да не получается!

— Не можешь ты, значит, я выберу сам, — покачал головой Чимин.

Руки омеги легко, но решительно обхватили ступни Юнги, и, прежде чем он успел опомниться, Чимин резко подтянул их на себя, втянув тем самым его в прохладные объятия бассейна. Вода мгновенно окутала его ноги, затем поднялась выше, обдавая пояс, грудь, — и он с трудом сглотнул, ощущая, как холод смешивается с неожиданной близостью Чимина. Плеск разлетался вокруг, отражаясь в мягком свете подводных ламп, и каждая капля словно усиливала пульс в его висках. Чимин подтянул его ближе к стене бассейна, прижимая своим телом. Сила и тепло омеги контрастировали с прохладой воды, и Юнги ощущал одновременно и дрожь, и полнейший шок.

Вода обвивала их, скользкая и прохладная, а Чимин держал его так, будто хотел доказать: бегство невозможно. Юнги на пробу пытался оттолкнуться, но тело сопротивлялось, словно предательски подчиняясь притяжению. Его взгляд блуждал по красивому лицу омеги, и сердце предательски билось в такт с плеском вокруг. Каждое движение воды, каждый лёгкий толчок омеги поднимали волну эмоций, смешивая страх и странное притяжение.

— Расслабься, — тихо прошептал Чимин. — Он вряд ли станет искать тебя здесь.

Расслабиться? Звучит просто, а на деле — это практически невыполнимо. Особенно сейчас, когда его прижимают к стене бассейна, и каждый жест Чимина ощущается как вызов, прямо под носом у свёкра! И это должно было его возмутить, разозлить, заставить сердце бешено колотиться от стыда, но вместо этого Юнги ощущал странное, едва уловимое щекотание внизу живота, лёгкую дрожь, которая никак не вписывалась в его представления о приличии. Если всё обойдётся и свёкр их не заметит — это будет настоящее чудо. Пока же мир вокруг казался ему расплывчатым: шум сада, лёгкий ветерок, мерцающий свет подводных ламп — всё смешивалось с теплом Чимина, холодом воды и внезапной внутренней бурей ощущений, от которой невозможно было отстраниться.

Когда он вернётся в свою комнату, ему будет о чём подумать и что проанализировать...