Тюльпаны в целлофане

В кабинете стояла вязкая, почти удушающая духота, настолько плотная, что воздух казался не для дыхания, а для наказания. Самая настоящая изощрённая пытка. Ни новомодный кондиционер, равнодушно гудящий в углу, ни старенький массивный вентилятор, скрипящий, как усталый дед на базаре, не дарили даже секунды долгожданной прохлады. Казалось, сама тишина здесь потела, а стены, нарочно подпиравшие воздух, не выпускали его наружу. Хотелось выйти в сад, вдохнуть свежесть, поймать на коже первые блики заката, позволить лёгкому ветерку коснуться лица, но эта мысль тут же гасла, стоило Намджуну вспомнить, что и кто его там ждёт. Нравоучения. В тысячи и одной ипостаси. Как же он от них устал! Он выжат, словно лимон! И в этой усталости уже чувствовалось что-то смертельное. Как скорпион под песком. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю от него чего-то ждали: требовали, просили, умоляли. И он слушал, отвечал, соглашался, снова слушал. Но кто слушал его самого? Кто видел, как внутри он крошится на мелкие, острые осколки? Иногда ему казалось, что он раб в собственном доме, закованный не в железные цепи, а в чужие надежды и ожидания, которые резали не хуже стали.

Вечно всем недовольный папа — камень, который просто невозможно сдвинуть с места, сколько ни бейся, угодить тому всё равно не получится. Чимин — как искра на сухой траве: плюёт на всех и вся, упрямо отказывается гнуться под новые правила, горит, но не склоняется. Юнги — ни рыба ни мясо: молчит, как партизан, но лицо его само за него говорит, словно бегущая строка, бесконечно транслирующая разочарование. Слуги — ненасытные тени, которым всегда мало, сколько ни дай. Бизнес-партнёры — волки в дорогих костюмах, мечтающие ухватить кусок пожирнее и вырвать из его рук часть бизнеса. Родственники — словно тараканы, вылезающие из каждой щели с визгом: «Вот тебе наследник!», подсовывая своих чад. И ещё десятки других — каждый со своими желаниями, претензиями, ожиданиями. Все уверены: раз он глава рода, значит, автоматически обязан, должен, ответственный за каждого. Будто его жизнь — кошелёк без дна и сердце без границ. Ага. Как же! Он же робот! Робот, а не человек!

Снаружи он из последних сил держал маску спокойствия: ровный голос, идеальная осанка, взгляд, будто высеченный из камня. Но внутри бушевал хаос, и хуже всего было то, что он ощущал себя не просто в его власти, а в самом центре, где любое движение превращалось в борьбу. Воздух был тяжёлым, колким, словно каждое дыхание обжигало изнутри. Он шёл вслепую, не зная, существует ли выход, или этот путь — лишь бесконечный круг. Иногда ему казалось, что он сам намеренно закрывает глаза, чтобы не видеть развязки: ведь легче идти на ощупь, чем признаться себе, что сил больше нет. Небо над ним выцветало, становилось всё бледнее, не обещая ни передышки, ни утешения. Ветер толкал вперёд, будто насмехался, а он всё равно пытался прорваться сквозь тяжесть этого мира, как пленник, рвущий невидимые оковы. Но надежда ускользала, одна за другой гасли мечты, и даже солнце смотрело сверху с жестокой усмешкой — так глядят на загнанного в угол, которому не оставлено ни дороги назад, ни права на спасение.

Намджуну так хотелось пожалеть себя, хоть на миг позволить себе роскошь слабости, но он не имел на это права. С самого детства отец вдалбливал в него: слабость — удел омег. Альфа же по определению должен быть непоколебим, словно скала, всегда в ресурсе, всегда на ногах. И сначала он действительно был тем самым «вечно сильным». Но смерть отца смела все опоры. Вся тяжесть фамильной империи рухнула на его плечи, и выбирать ему не оставили. Едва выйдя из больницы после аварии, ещё не оправившись, не дождавшись, пока окончательно срастутся кости и затянутся раны, он нырнул в омут ответственности. Ответственности за семью, за бизнес, за то, что строило не одно поколение Кимов. И если с бизнесом всё было просто: отец готовил его к управлению с самого детства, и на этом поприще он чувствовал себя уверенно, почти по-военному. То с семьёй... Там было сложнее. Там не действовали правила бухгалтерии и холодной логики. Там были эмоции, которые нельзя было поставить в отчёт и свести в баланс.

Папа, погружённый в глубокую депрессию после потери мужа, зациклился на наследнике и с маниакальным упорством требовал внука. Сначала Намджун отбивал все его выпады, прикрывая и себя, и Юнги, но силы были не бесконечны. В какой-то момент он банально устал сопротивляться и предпочёл сосредоточиться на работе. Открывал всё новые и новые филиалы, наблюдал, как деньги текут рекой, и всё реже возвращался домой. Ему нравилось это бегство. Там, в деловом мире, никто не выносил мозг и не требовал невозможного. Но однажды, вернувшись после долгой командировки, он словно попал не в дом, а в чужую декорацию. Отец, казалось, начал приходить в себя, а вот Юнги... Угас. Его яркий омега, некогда дерзкий и смелый, умеющий сказать «нет», превратился в покорную тень. Тень, которая молча выполняла каждый каприз свёкра. В этой бессловесной кротости было что-то страшное, как будто из омеги душу вырезали, оставив лишь оболочку.

Что произошло между омегами, он не знал. Не знал, но чувствовал: его любимый тонет. Ему хотелось вытянуть омегу из этой тьмы, но он... не сделал этого. Слишком устал. Слишком боялся снова спорить с папой. Что если папа опять погрузится в депрессию? Тот ведь уже не молод, да и сердце у него слабое. Поэтому он лишь вежливо поговорил с родителем. Без нажима и требований. Папа же на это, с холодной усмешкой, выдал: «Пусть пустышка знает своё место. Раз не может родить — нечего и хозяина из себя строить». Намджун проглотил эти слова, будто яд. Не ответил. Не вступил в битву. И тем самым предал Юнги в первый раз. Предал, но всё же попытался хоть как-то помочь — вступил в программу суррогатного отцовства. Однако и это оказалось пустышкой. Юнги выполнял всё механически, без искры, словно был марионеткой. И это видел не только он, но и отец.

Разговор о втором муже вновь стал навязчивой тенью в их доме. И самое страшное заключалось в том, что постепенно он начал соглашаться с доводами отца. Наследник нужен. Кровный, рождённый естественным путём. «У пробирочных детей нет души», — любил повторять отец. Он не верил в эти слова, но и не опровергал. Возможно, он тянул бы ещё долго, откладывая решение, если бы не Чимин. Омега ворвался в его жизнь, как пожар. Там, где Юнги угасал, Чимин светился слишком ярко. Там, где Юнги молчал, Чимин смотрел прямо в душу, не боясь наготы — ни своей, ни чужой. Он был опасен именно тем, что в нём не было страха. И это притягивало. Намджун, измученный внутренней пустотой, оказался безоружным перед этой силой. Он не боролся. Не пытался. Он позволил себе пасть. Он позволил судьбе решить за него. И теперь вот жил с этим, загребая последствия. А легче почему-то так и не стало.

Выключив ноутбук, Намджун нехотя поднялся на ноги. Ступни словно налились свинцом, и каждый шаг давался с усилием, будто он брёл не по дому, а по зыбкой трясине, где любое движение грозило утянуть глубже. Он направился в спальню. В ту самую, где когда-то жил смех, тепло и несколько редких, но настоящих счастливых лет. Он шёл к Юнги, но каждое дыхание и стук сердца тянулись к другому омеге — к Чимину. Желание было острым, как лезвие ножа, разрезающее одновременно радость и вину. Умом он понимал: Юнги заслуживает внимания, заботы и тепла, но сердце, словно дикарь на цепи, тянуло его туда, где живёт настоящая страсть и настоящая боль.

С Юнги сейчас всё было слишком сложно. Взгляд омеги, тяжёлый и тёмный, словно давил на грудь, не давая вдохнуть. Юнги не растворялся в чувствах, не отдавался им мгновенно, как Чимин. Разочарование исходило от него, как ледяная ртуть, медленно растекающаяся по жилам, и Намджун чувствовал, как внутри него что-то сжимается. По-хорошему, им давно следовало поговорить, снять маски, вылить наружу всю боль, назвать вещи своими именами. Но слова висели в горле, как тяжёлые камни, и каждый вдох отзывался болью. Намджун понимал: если он заговорит, откроется пропасть: слишком много скрытого, слишком много обид и тайных желаний. Он сам тонул в собственных чувствах, увязая в противоречиях между долгом и страстью.

Он был до безумия сильно влюблён в другого омегу, и это чувство раскалывало его на части: желание следовать зову сердца и страх разрушить чужую жизнь боролись внутри, словно две волны, сталкивающиеся в штормовом море. Юнги слишком ранен, слишком обижен, чтобы понять это, и каждый шаг к омеге давался как шаг по раскалённым углям — больно, страшно, неизбежно. Мир вокруг казался расплывчатым, как если бы он шёл в густом тумане, где каждое движение могло стать последним, а каждый взгляд — ударом судьбы. Сбежать бы, но нельзя. На кону — всё, что он имеет. Нужно просто потерпеть. Ночь обязательно закончится, и он вновь окажется в тёплых объятиях Чимина.

Замерев у двери спальни, Намджун зачем-то выждал несколько секунд, словно собирая силы, и рвано выдохнул, прежде чем толкнуть створку. Юнги сразу оказался на виду. Омега сидел на постели, скрестив ноги, неспешно потягивая парящий чай, аромат которого наполнял комнату мягким теплом и лёгкой горчинкой. Альфа с ног до головы оглядел мужа и невольно нахмурился. Юнги был красив — слишком красив, чтобы вызывать лишь спокойствие. Тонкий, изящный, словно созданный из света, он должен был приносить радость, но вместо этого тёмное облако сравнения с Чимином нависло над Намджуном, пробирая лёгкий холод по позвоночнику. Омеги были так не похожи друг на друга. Рост, разве что, совпадал, всё остальное — контраст, словно рассвет и полночь.

Юнги бледный, словно первый свет рассвета, а Чимин — загорелый, с бронзовым оттенком кожи, как будто солнце выковало его из огня. Волосы Юнги чёрные, густые, блестящие, как жидкая нефть, а у Чимина они белоснежные, словно морская пена, из которой возникла Афродита. Черты лица Юнги мягкие, плавные, окутанные нежностью, тогда как у Чимина они острые, хищные, с натянутой энергией опасности. Губы у Юнги аккуратные, почти идеальные в своей простоте, а у Чимина — соблазнительно пухлые, греховные. Улыбка Юнги, едва заметная дёснами, обещает рай, лёгкость и тепло; улыбка Чимина — крик Ада, мучение и соблазн, в котором нет пощады. Голос Юнги — мягкий, немного хриплый, но при этом очень тёплый, словно растаявшая пастила на языке, у Чимина же звонкий, свежий, как бегущая по лесу речушка, прозрачный и играющий на солнечном свете. Такие разные и оба его! С ума сойти!

Вот бы оказаться в постели с двумя этими омегами одновременно! Заняться с ними любовью. Почувствовать их рядом, приласкать каждого и наблюдать за реакцией, получать взаимную отдачу, словно два ручья вливаются в один могучий поток. Омеги могли бы вместе касаться его, нежно растекаться по коже, как рассвет сквозь тёплое стекло, окутывая и его самого. Только вот вряд ли это когда-то случится. Юнги в жизни не согласится на подобный досуг. И не просто не согласится, а примет в штыки и обидится на веки вечные. Про Чимина ему пока ещё сложно судить. Омега безусловно развязан в своих желаниях, но групповой секс — это немного другое. Совсем иной уровень похоти и доверия. Эх, и вот как тут не расстроиться? Втроём они бы смотрелись просто восхитительно!

— Что-то случилось? — отложив чашку, спросил Юнги, мгновенно почувствовав лёгкое изменение в настроении мужа. — Опять папа скандалит?

— Нет, я просто задумался, — отмахнулся Намджун, скрывая за ровным тоном бурю мыслей. О своих фантазиях он говорить явно не собирался. И, честно говоря, вряд ли когда-либо будет готов раскрыться полностью.

— Ты что-то хотел? — нахмурился Юнги, слегка ёрзая на постели, как кот, который подбирается к удобной позе, но что-то мешает.

— Я же обещал провести этот вечер с тобой, — выдавил из себя улыбку Намджун, стараясь придать голосу лёгкость. — Ты ужинал?

— Нет, — покачал головой Юнги. — Если ты занят, ничего страшного. Можем посидеть в другой раз.

— Я весь твой, — тихо прохрипел Намджун, с трудом удерживая в себе желание оказаться рядом с Чимином. — Чем хочешь поужинать? Кабса? Харис? Фалафель? Или что-то другое?

— Мне без разницы, — немного подумав, ответил Юнги. — Я не особо голоден.

— Тогда салат? — скорее риторически предложил Намджун, словно уверяя себя в правильности выбора. — И бокал вина?

— Без вина.

— Как скажешь, — кивнул сам себе Намджун, чувствуя, как напряжение постепенно ослабевает и оставляет лишь лёгкое тепло от близости с Юнги. Всё будет хорошо. Они обязательно смогут понять друг друга. Они ведь семья! И только это важно.

Выйдя из комнаты, не глядя на мужа, Намджун подозвал первого попавшегося слугу, которым, как назло, оказался нанятый для Чимина кореец, и, наскоро велев тому принести ужин и вино в спальню, поспешил вернуться к Юнги. Сегодня он будет хорошим мужем. Омега это заслужил. Немного усилий, и Юнги вновь будет есть с его рук, чувствуя себя при этом самым счастливым на свете. Эх, чего не сделаешь ради семьи!

— Ужин скоро принесут, — прошептал Намджун, вернувшись в спальню. — Чем пока займёмся?

— Кино посмотрим? — неуверенно предложил Юнги, поёрзав на месте, словно прислушиваясь к своим сомнениям.

— Может лучше просто поговорим? — улыбнулся Намджун. — В последние дни мы критически мало общались.

— Да как-то было не до этого, — пожал плечами Юнги, опустив глаза, в которых мелькала усталость.

— Я видел, ты днём говорил с Чимином? — прокашлялся Намджун, напряжение в позе выдавало его беспокойство. — Всё в порядке?

— Да, — кивнул Юнги. — Он спрашивал о правилах поведения в обществе и просил помочь с покупкой одежды.

— А ты что? — напрягся Намджун, внутренне борясь с желанием узнать всё в деталях.

— Согласился, — как нечто само собой разумеющееся, проговорил Юнги, стараясь звучать ровно. — Кто, если не я? Папа явно будет против.

— Спасибо, Юнги, — подойдя к мужу и сев напротив него, прохрипел Намджун. — Я понимаю, насколько тебе сейчас нелегко. И ценю то, что ты добр с Чимином. Я постараюсь сгладить все острые углы между вами. Ты мой муж, и я люблю тебя.

— Нам будут нужны деньги, — отвёл взгляд Юнги. — На одежду.

— Конечно! — оживился Намджун. — Я оставлю вам карточку, съездите в торговый центр и купите всё, что душа пожелает.

— Боюсь, папа будет против, — тихо сказал Юнги, взгляд его цеплялся за стены спальни.

— Не беспокойся о нём, — отмахнулся Намджун, прикоснувшись пальцами к его руке. — Скажешь мне заранее, когда решите выбраться за покупками, и я его отвлеку.

— Чимин хотел вызвать швею на дом.

— Зачем? — приподнял бровь Намджун. — В торговом центре выбор больше. Заодно он посмотрит, как ты ведёшь себя на людях. Ему полезно будет.

— Скажи ему, пожалуйста, сам об этом.

— Разумеется! — легко согласился Намджун.

— Чудесно.

— Ты такой красивый, — наклонившись к омеге и зарывшись носом в ворох мягких волос, прошептал Намджун. — И так сногсшибательно пахнешь!

— Намджун, сейчас ужин принесут, — напрягся Юнги, чуть подавшись назад.

— Ничего страшного, — нависая над омегой, пробасил Намджун. — Оставят у двери.

Не давая Юнги возможности вымолвить хоть слово, Намджун увлёк его в долгий, тягучий поцелуй, как ветер, что упорно гонит облака, не спрашивая их согласия. Его руки скользили по плечам и спине омеги, словно читая тайную карту, вырезанную на теле, каждый изгиб — строчка, которую он знал и любил по-своему. Юнги на это, словно хрупкий мотылёк, отбивающийся от раскалённого стекла, отчаянно попытался отстраниться, чтобы сохранить хоть клочок личного пространства. Каждое движение Намджуна было настойчиво, беззастенчиво, как прилив, что возвращается вновь и вновь, сметая все преграды. Если он сейчас хочет Юнги — значит, так и будет. А ужин и прочие... моменты не столь важны. Всё потом, всё позже.

Пробравшись пальцами под рубашку омеги, Намджун огладил изящную талию и, чуть приподнявшись, одним уверенным движением сорвал с Юнги лёгкие домашние штаны. О, как же давно они не были вместе! Он уже и забыть успел, насколько у его омеги стройные и красивые ноги. Ноги Чимина тоже очень красивые, но они не худые, а подтянутые и спортивные. Прикасаясь к Юнги, боишься его сломать, с Чимином же боишься сломаться сам. Этот контраст убийственен. Вот как им не упиваться? Как не хотеть обоих?

Почти рыча, Намджун ухватился пальцами за бельё омеги и только было хотел снять и его, как дверь в спальню широко отворилась, и на пороге возник привычно недовольный папа. Оглядев сына и омегу под ним, тот, скривившись, проговорил:

— И чем вы тут заняты? Других дел нет?

— Папа, ты что-то хотел? — сквозь зубы процедил Намджун, с горечью замечая за его плечом слугу с подносом. Прекрасно просто... момент уничтожен в одну секунду.

— Да, я хочу чай! — раздражённо повысил голос омега. — Нормальный, а не те помои, что готовят слуги. Юнги, поторопись!

— Папа, пить чай перед сном вредно, — выдавил Намджун, поднимаясь с мужа и торопливо поправляя одежду. — Кофеин и теин стимулируют нервную систему, мешают засыпать, ухудшают качество сна.

— Всё сказал? — рыкнул пожилой омега, словно бросая вызов. — Юнги, я всё ещё жду.

— Сейчас, только оденусь, — привычно сдался Юнги, подняв с пола штаны.

— Папа... — Намджун устало потёр переносицу, чувствуя, как раздражение медленно превращается в бессилие.

— Не папкай мне тут! — огрызнулся омега.

— Тебе не кажется, что это уже перебор? — загородив собой мужа, резко бросил Намджун. — Вечер. Ты без стука вламываешься в спальню супругов. Это ненормально.

— Это мой дом! — отчеканил омега, словно выстрелив каждое слово. — Я буду входить куда захочу и когда захочу.

— Ты хочешь внуков, — Намджун сорвался на крик, — но не даёшь мне и пяти минут побыть с мужем наедине!

— А какое отношение к внукам имеет твой бракованный омега? — с холодной насмешкой приподнял бровь родитель. — Побереги силы. Дождись течки у второго и действуй. Хватит репетиций. Пора давать концерт!

— Ты сейчас серьёзно? — Намджун остолбенел. — Это уже не просто хамство, а полное помутнение рассудка!

— Вот не могу не спросить, — раздалось голосом Чимина из-за спины притихшего слуги, так и не решившегося занести разнос с едой в комнату. — Папуля, а Вы что, за всю свою жизнь сыграли всего один концерт? Потом что случилось? Флейта Вашего мужа начала барахлить при виде Вас?

— Что ты несёшь, полоумный? — нахмурился омега, явно не понимая подтекста. — Мой муж никогда не играл на музыкальных инструментах.

— Оно и видно, — закивал Чимин. — Злой омега — не ёбанный омега.

— Чимин! — рыкнул Намджун, понимая, что ещё слово — и взрыв неизбежен. — Хватит!

— Молчу, молчу, — поднял руки Чимин, изобразив полное смирение. — Юнги, ты не покажешь мне этот легендарный чай, без которого свёкор просто жить не может?

— Покажу, — легко согласился Юнги, стараясь сгладить накал. — Пошли, заварю и тебе чашку.

— Ура! — хлопнул в ладоши Чимин и, бросив мимолётный взгляд на Намджуна, добавил: — Что? Со мной трахаться сегодня тоже бессмысленно. Без течки всё равно не забеременею. Так что... приятного тебе вечера в компании папы.

Из последних сил сдерживая рвущееся наружу раздражение, Намджун шумно втянул воздух и медленно выдохнул, будто пытаясь погасить внутри себя пожар. Всё пошло не по плану. И это ещё мягко сказано. Но больше всего его задело даже не поведение отца, который давно уже переступил все границы приличия. Самое возмутительное было в том, как Юнги — его Юнги — с неподдельным восхищением посмотрел на Чимина. На того, кто позволил себе в адрес свёкра такую дерзкую, почти неприличную шутку. Взгляд мужа скользнул, как луч света, и застрял не на нём, альфе, а на другом омеге.

Эта, казалось бы, мелочь вонзилась в Намджуна острее любого укора. Он должен быть тем, кем восхищаются без остатка, тем, в ком ищут защиту и силу. Но сейчас этот светлый взгляд принадлежал не ему. И, возможно, пора было признать: дело не только в несносном папином характере, который с каждым днём всё глубже прорастал в их жизнь, как сорняк, душащий корни. Эта проблема не стояла на месте — она расползалась, ширилась, отравляла воздух в их доме. Если он и дальше будет отмалчиваться, позволять отцу диктовать свои правила, то рано или поздно потеряет самое дорогое. Юнги. Чимина. Всех. А останется только пустая роль альфы, который когда-то думал, что контролирует ситуацию.

Хороший сын не равно хороший муж.

И эта мысль ударила по нему больнее всего.