Тюльпаны в целлофане

Кусты жасмина, сквозь которые Чимин тащил Юнги, цеплялись к коже острыми коготками веток, словно пытались удержать их в этом душном, перепутанном лабиринте, оставляя тонкие, злые царапины. Омега за его спиной поморщился, но не вырывался, шагал молча, как путник, который видит в другом человеке единственный фонарь на запутанной дороге. Позади них оставались двое: свёкор и Намджун. Первый горел гневом — не очищающим, праведным, а липким, едким, словно пролитая кислота. Это был не огонь истины, а пламя уязвлённого самолюбия, жаждавшего самоутверждения на обломках «бракованного» омеги. Второй же играл в великого слепца, искусно, почти виртуозно, будто надеялся, что, если зажмуриться достаточно крепко, мир перестанет быть таким неприглядным. Но он-то знал: Намджун видел всё. Альфа слишком умён, чтобы не понять истинных мотивов своего «святого» папочки. Тот ведь даже не утруждал себя скрытностью — действовал открыто, как воин на солнечном поле, высоко подняв знамя своей неприязни. Подняв и провозгласив: «Среди худой рябины не пристало смоковнице растить свой нежный вид!». Зрелище жалкое, почти фарсовое, если бы не было таким горьким.

Чимина всегда забавляли взрослые омеги лет так сорока и старше, которые со всех щелей кричали о том, что они красивее и моложе тех же двадцатилетних. Всем понятно, что это далеко не так, но их не переубедить. Да, такой омега может выглядеть куда лучше половины своих сверстников, иметь роскошную фигуру, но это всё равно не приблизит его к юным мальчикам. Когда взрослый человек не имеет веса среди своей возрастной категории, он переключается на более младшую. Так и свёкор — пустышка без значительных свершений, зато с амбициями размером с империю. Он родился в благородной семье, удачно вышел замуж, произвёл на свет сына-альфу и уже считал себя героем. Ему поклоняться все кругом должны. А вместо этого с кем ему только приходилось жить бок о бок! С бесплодным выскочкой, у которого достоинств — только знатный род, и с чужеземным профурсетом, не желающим прогибаться под его прихоти. Такой стресс, достойный древнегреческой трагедии! Понять всю его боль был способен лишь любимый сыночек. Сыночек, который давно уже продал по дешёвке теням свою душу, и никакой папочкин «яд молитвы» её уже не очистит.

Намджун — эгоист до мозга костей. Альфа жил по принципу: «I want it, I got it». До недавнего времени тот прятал эту сущность за вежливой маской, но теперь личина треснула, и наружу просочилось настоящее. Чимин мог бы даже порадоваться этому — маски слетали, правда выходила на свет, но сам он слишком шатко стоял на ногах, чтобы веселиться. Мир вокруг его легко укладывался в четыре строчки: «В Боге потребность давно уж пропала. Ложные истины здесь правят бал. Запретных плодов всегда будет мало. Сколько бы их вам Змей не предлагал». И это было проблемой. Мир, прикрывающийся религией, ничем не лучше того, что царил за завесой сект: достаточно сделать умный вид, изречь пару громких фраз, и в тебя поверят. В этом не было ничего святого. А самое любопытное, если бы Намджун поговорил с Фархадом, тот точно бы встал бы на сторону альфы, а не мужа. Фархад — уважаемый человек, глубоко верующий, вон даже пост держит, и омега — ловкий вор, перетаскивающий чужие деньги в свой карман через постель. Кто здесь праведник, а кто падший — угадывалось с первого взгляда. Кого распять — тоже. А нюансы... лишь мелкие пятна на краю иконы.

Нет, Чимин себя не оправдывал. Он был вором, спал с альфами за деньги — по собственной воле. Его не толкала на это ни нищета, ни долги, ни тяжёлое детство. Он просто не хотел напрягаться. Не хотел торчать в офисе 24/7. Хотел жить полной жизнью, имея возможность потакать всем своим хотелкам. Да, можно было бы податься и в «сахарные детки», но там были правила, а он их терпеть не мог. Альфа хочет — он едет, альфа дал денег — он сосёт. Это всё не про него. Он предпочитал другую роль: он поманил пальцем — альфа прибежал, он захотел денег — альфа дал. А то, что этот самый альфа женат, дело десятое. Уводить кого-то из семьи он никогда не собирался. Зачем? Ушёл к нему, уйдёт и к другому. Да и не любитель он б/у «вещей». Новое всегда лучше будет! Исключения, конечно, есть во всём, но они столь же редкие, как и красный алмаз. Одно такое «исключение» он сейчас, вполне возможно, держит в своих руках. Но эта мысль слишком опасна. Её лучше забыть, забыть, как страшный сон.

Когда жасмин остался позади, Чимин резко остановился и развернулся к Юнги. В его взгляде горел не мягкий свет, а огонь натянутой струны, готовой лопнуть и обрушить всё. Пальцы, сжимавшие запястье омеги, дрожали — не от страха, а от усилия сдержать себя. В воздухе витал запах жасмина, смешанный с медным привкусом напряжения. Чимин знал: стоит заговорить — слова будут острыми, как стекло, и горячими, как раскалённый металл. Он играл на стороне Ада, Юнги же оставался Раем. Он — звезда смерти, омега — роковая яблоня в Эдеме. Имеет ли он право рушить чужой мир? Сможет ли Юнги сбросить с себя оковы, признать собственную греховность и сыграть чёрными картами? Вряд ли. Они были разными от корней. Он — ядовитая рыба фугу, Юнги — кит.

Как-то в школьные годы Чимин по «Дискавери» наткнулся на странно завораживающий сюжет — «падение кита». Огромное тело, потерявшее жизнь, медленно опускается в тьму, туда, где нет солнца, нет течений, только вечный холод и давящий вес воды. И там, в чёрной бездне, начинается пиршество. Каждая тварь, что сумела нащупать запах, рвёт себе кусок — жир, плоть, хрящ. Одни насыщаются до одури, другие роют ходы в его костях, пока от некогда величественного гиганта не остаётся лишь бледный остов, изъеденный, пустой. В доме Ким Юнги был именно таким китом. Его душу, внимание, тепло — всё растаскивали по частям. Кто-то делал это открыто, как стая акул, кто-то исподтишка, как черви в тьме. Он кормил всех, кто тянул к нему руки, пока сам незаметно не стал скелетом, ещё стоящим, но уже мёртвым внутри.

Чимина это возмущало. Не то чтобы он был ярым феминистом, омеги в праве жить так, как хотят, но вот Юнги... Разве это была жизнь? Омега при муже, при большом доме. У него есть всё и ничего одновременно. Он бы так не смог. Не смог бы без Тэхёна, однажды в баре накинувшегося на него с кулаками, приревновав своего альфу. Не смог бы без Чонгука, того самого альфы, из-за которого он получил в лицо. Эти двое были его семьей. Людьми, которые всегда на его стороне, какую бы дичь он ни творил. «Я выхожу замуж за Ким Намджуна!» — «Это пипец, конечно, но как-то справимся». «Меня ищет Фархад и хочет убить» — «В братской могиле всяко веселее». А у Юнги были такие люди? Вряд ли. В мире денег и репутации чужая боль никому не интересна. Даже если эту боль несёт собственный ребёнок.

— Прости, — пересилив себя, проговорил Чимин, нехотя отпустив запястье омеги.

— За что? — нахмурился Юнги, явно не понимая причины, по которой перед ним извинялись. Его взгляд был насторожен, но мягкость в нём всё равно пробивалась, как трава сквозь трещину камня.

— За то, что влез, — выдохнул Чимин. — Просто этот старик, то есть свёкор, так меня бесит! Думает, что раз родил Намджуна, теперь все ему должны. Нет, у нас в Корее тоже развита культура уважения к старшим людям, но свёкор! Тут не уважение, а беспрекословное подчинение. Типичный «я же папка».

— Омега, родивший альфу, у нас почитается, — с некой грустью прошептал Юнги. Его голос дрогнул, и в нём слышалась тень воспоминаний, как будто он смотрел сквозь годы и видел их не глазами, а сердцем. — Мой папа вот родил альфу со второй попытки. И то, как встречали его с Хосоком и со мной, ни в какое сравнение не идёт.

— Разве это не обидно?

— Нет, — покачал головой Юнги. — Альфа же наследник рода, тот, кто продолжит прославлять фамилию. А омега уйдёт в другую семью.

— Всё равно, — упрямо взбрыкнул Чимин. — Твоя же фамилия до замужества Мин? Чем Мин Юнги хуже Мин Хосока? Делить детей по половому признаку так тупо!

— Да, я — Мин, а вот Хосок — Чон, — заправив прядь волос за ухо, улыбнулся Юнги. — Дедуля не в восторге от моего отца, поэтому изъявил желание, чтобы у первого ребёнка была фамилия его рода, иначе не видать нам наследства как своих ушей.

— Твой брат Чон Хосок? — лишь чудом сохранив на лице маску спокойствия, переспросил Чимин. Вот же встрял! Сердце его неловко дёрнулось, как пойманная в сеть рыба. — Я, кажется, читал о нём в журнале. Хотя, конечно, могу ошибаться.

— Хосок-и большой меценат, так что — да, скорее всего ты читал о нём.

— А Ким Сокджин — это кто? — попытался перевести тему Чимин. Чон Хосок — родной брат Юнги... Может сразу самовыпилиться? Мысли метались в голове, как воробьи, напуганные внезапным хлопком. Ему срочно нужно поговорить с Тэхёном! — Свёкор вечно о нём говорит.

— Зять — мечта папы! — невольно скривился Юнги. Его губы дрогнули, словно не знали, то ли усмехнуться, то ли сплюнуть. — Богатый, знатный, красивый! Вечно его Намджуну сватает. Раз так по пять на день.

— И что? Намджун не ведётся? — фыркнул Чимин. Его сарказм звучал как щит, которым он пытался прикрыть и себя, и Юнги. — Он же склонен слушаться папулю.

— Намджун предпочитает невысоких миниатюрных омег, как я и ты, — тряхнул головой Юнги. — А Сокджин же высокий и широкоплечий. Со спины он может показаться даже внушительнее альфы. Но на лицо, да, он прекрасен.

— Вот как, — прыснул Чимин. — Немаленький облом для свёкра.

— Знаешь, если по какой-то причине и ты не родишь наследника, свёкор точно начнёт активно предлагать его кандидатуру на роль третьего мужа.

— Третьего? — опешил Чимин. Его глаза округлились, словно он впервые увидел пропасть прямо под ногами. — А не много одному альфе будет?

— Кто знает? — пожал плечами Юнги.

— Жесть...

— Что ж, пойду-ка я, наконец, выпью в тишине чашку чая, — улыбнулся Юнги. — Может, даже позавтракать успею.

— Конечно, — тут же кивнул Чимин, не имея намеренья и дальше задерживать омегу. — Увидимся!

Проводив Юнги слегка дезориентированным взглядом, Чимин всеми силами давил в себе готовый вырваться наружу мат — слова, острые, как стеклянные осколки, уже царапали язык, рвались наружу, но он сжал зубы и резко развернулся. Торопливо, почти нервно посеменил в сторону дома, будто его ноги сами знали, что бегут от мысли, которая жгла мозг, как каленое железо. Тэхён. Ему срочно нужен Тэхён. Не просто друг, а целая ходячая мастерская хитрых схем, спасительных лазеек и планов, крепких, как старый дуб, но при этом гибких, словно ива на ветру. Чон Хосок — брат Юнги! Да чтоб его! Мир оказался теснее, чем чулан в родительском доме, где все вещи навалены в кучу и каждый шаг грозит лавиной. Если Хосок надумает проведать брата и увидит его... Всё, катастрофа. Не маленький шторм, а ураган, способный разнести стены и крыши. Избежать этого будет куда сложнее, чем скрываться от Фархада. Там он хотя бы знал, где тень, а где свет, где можно укрыться. А тут — поле минное, на каждом шагу может рвануть. Твою ж...

Если бы он был котом, то к этому моменту явно уже исчерпал бы все свои девять жизней, растеряв их по дороге: где-то в глупых рисках, где-то в чужих капризах, а где-то — в собственном упрямстве. И это был не намёк, а прямо-таки набат, звенящий над ухом: слишком весомый повод, чтобы наконец остановиться и задуматься о будущем. Будто сама судьба, уставшая от его вечных побегов, толкала в спину и шептала ледяным голосом: «Счёт закрыт, пора решать, куда дальше идти». И от этого, почти впервые за всё время, Чимин ощутил настоящий, первобытный страх — не перед болью, не перед чужой властью, а перед тем, что впереди может не оказаться ничего. Пустота — вот что пугало его сильнее любых врагов. Пустота и шесть футов земли над головой.

Вихрем влетев в дом через задний вход, Чимин сразу выцепил взглядом Тэхёна в конце коридора и, не тратя слов, поманил того к себе пальцем, будто заговорщик, зовущий в круг тайны, и гончей взлетел по лестнице вверх. Лишь оказавшись в своей комнате, он смог, наконец, выдохнуть. Он справится. Всё будет хорошо. Он... Да кого он обманывает? Может, стоит самому выйти на связь с Хосоком? Нет, тот за младшего братика его порвёт не просто на куски, а аккуратненько на немецкие кресты, с педантичностью, достойной военного архива. Сколько раз же слышал от альфы о «Малыше Ги». Малыш, конечно, оказался куда постарше и погорячее, чего греха таить, чем он себе представлял, но сути это не меняло. Если не Фархад, то Хосок точно организует ему встречу с прародителями — быструю и без обратного билета. Опасный же он выбрал для себя «волнорез».

Хмуро зыркнув на дверь, именно в тот момент, когда в комнату без стука ввалился расслабленный, как кот после обеда Тэхён, Чимин, не успев сдержать раздражение, буркнул, будто выплюнул занозу:

— Стучать не учили? Вдруг бы тут был Намджун!

— Твой хахаль в саду отпаивает чаем папулю, — даже в лице не изменившись, проговорил Тэхён, плюхнувшись задницей на постель так, что пружины жалобно скрипнули. — Клятвенно при этом обещая, что в первую же течку заделает тебе малыша.

— Мечтать не вредно, — фыркнул Чимин, но в его усмешке больше чувствовался сарказм, чем веселье.

— Ты позаботился об этом моменте? — приподняв бровь, спросил Тэхён, лениво ковыряя ногтем край подушки.

— Естественно, — как нечто само собой разумеющееся, произнёс Чимин. — Ещё в Корее поставил спираль. Ну его нафиг!

— Это правильно, — понимающе кивнул Тэхён, словно одобрял не просто друга, а ученика, наконец усвоившего урок. — Драть тебя явно собираются семь дней в неделю. Прямо как в любимой песне Гука.

— Кстати, про Гука, он нашёл способ приехать в Эр-Рияд? — в голосе Чимина мелькнула тень надежды.

— Да, пусть и малюсенькими перебежками, — помрачнел Тэхён, глаза его на секунду потускнели. — Фархад всё бдит.

— Фархад нынче не самая большая наша проблема, — прохрипел Чимин, садясь прямо на пол и обхватив колени руками. — Знаешь, кто старший брат Юнги?

— Не-а, — отрицательно покачал головой Тэхён, хотя в его лице проскользнуло любопытство.

— Хосок.

— Хосок? — на секунду подвис Тэхён, моргнув так, будто услышал нелепую шутку. — Чон Хосок? Тот самый, которого мы пытались кинуть в прошлом году?

— Он самый, — голос Чимина прозвучал обречённо.

— И... это проблема? — неопределённо повёл головой Тэхён, словно взвешивая возможные варианты. — Мы же так ничего у него и не украли.

— Деньги — да, — отвёл взгляд Чимин, губы его тронула нервная гримаса. — А вот золото и драгоценности я у него подчистил. И не только, там вообще мутная история...

— Во что ты опять вляпался? — в миг стал серьёзным Тэхён, его расслабленная поза мгновенно сменилась хищной собранностью.

— Всё в то же дерьмо, — скривился Чимин, явно не имея ни малейшего желания вдаваться в подробности.

— Ладно, разберёмся, — немного подумав, прохрипел Тэхён, потерев переносицу. — Попрошу Гука узнать, где сейчас твой Чон и чем занят, а там видно будет.

— Давай, — коротко кивнул Чимин, как будто это слово держало в себе целую тяжесть надежды.

— Кстати, видел, ты говорил с Юнги, — хищно оскалился Тэхён, глаза его блеснули азартом. — И? Есть контакт?

— Он такая конфетка сладкая, — пошленько хихикнул Чимин, облизывая губы так, что это выглядело почти демонстративно. — Я бы его облизал.

— Фу, я этого не слышал, — показательно скривился Тэхён, будто ему в рот сунули лимон. — Вкус у тебя, конечно...

— Отличный у меня вкус, — выпятил грудь Чимин, будто собирался получить медаль за эстетику. — Ты вообще его видел? В нём прекрасно всё! А голос! Такой с хрипотцой. Уверен, он бы крайне соблазнительно стонал на моих пальцах.

— Было бы там на чём стонать, — закатил глаза Тэхён, но в уголках губ мелькнула ехидная усмешка. — Две короткие сардельки.

— Ты раньше не жаловался, — ухмыльнулся Чимин, подмигнув.

— Ошибки молодости они такие, — отмахнулся Тэхён.

— Молодости ли? — с нажимом уточнил Чимин, не желая отпускать его.

— Ой, всё! — раздражённо отмахнулся Тэхён, вскочив с кровати. — Пойду работать.

— Как Гук-и ответит, дуй сразу ко мне, — серьёзно бросил Чимин, опершись на колено и взглянув на него снизу вверх.

— Хорошо, — коротко кивнул Тэхён, и на мгновение в его голосе прозвучала редкая серьёзность. Шутки шутками, а решать проблемы всё равно придётся.

Оставшись в одиночестве, Чимин откинулся на спину и плотно закрыл глаза, словно хотел зашторить собственное сознание от слишком яркой реальности. Быть бессильным — отвратительно, как чувствовать, что твои руки связаны тонкой, но режущей до крови проволокой. А быть ещё и слепым в мире, где солнце не греет, а прожигает кожу до волдырей, — отвратительно вдвойне. Это походило на то, как если бы его заставляли идти босиком по битому стеклу: каждый шаг — рана, но останавливаться нельзя. Судьба, казалось, насмехалась, подсовывая осколки вместо дороги, а он всё ещё надеялся пройти и не истечь кровью. Так наивно, если честно. Совсем на него не похоже.

Похоже, настало время включить эрудицию и в уме, так, на всякий случай, прикинуть, как долго его тело будет разлагаться в песках Нефуда. И так: тело, брошенное в беспощадную жару, мгновенно погрузится в огненный объём песка, где дневная температура может прожигать кожу, а ночная — словно морозная стужа, замедляет процесс распада. Мышцы и плоть будут терять влагу, обезвоживаться и высыхать, превращаясь в подобие кожи и сухой ткани — мумию, которая может пролежать неделями, месяцами, а то и годами, пока песок не сотрёт окончательно все очертания. Если же неподалёку завалятся какие-нибудь пустынные хищники или падальщики — все мягкие ткани будут съедены за считанные дни, оставляя лишь скелет и сухую кожу.

Зачем-то в красках представив себе всё это, Чимин вдруг почувствовал холодок по спине, хотя вокруг и стояла пустынная жара. Представление о том, как тело может медленно растворяться под палящим солнцем и бесконечным ветром, заставило его сжаться в себе и одновременно, странным образом, вздрогнуть от болезненной осознанности: жизнь — слишком хрупкая, а смерть в пустыне — настолько неминуема и беспощадна. Пески Нефуда не прощают слабости.

Может, всё-таки лучше уйти под шесть фунтов земли? Там, в темноте, где солнечный свет не проникает, останется лишь бесконечное шуршание червей, медленно перетирающих плоть, словно часы, отсчитывающие последние мгновения забвения. Там нет лжи, интриг и чужих взглядов — только тихий, неизбежный пир природы, где он наконец станет частью чего-то большего, не сопротивляясь, не дергаясь, лишь растворяясь в мягкой земной тишине.

Заманчиво, чё. Почти идиллия. Почти...