Тюльпаны в целлофане

Когда Юнги говорил, что завтрак будет «незабываемым», он и представить себе не мог, насколько пророческим окажется это слово. Только не в том смысле, о каком мечтают в ленивые утренние часы, а совсем в другом, кардинально противоположном. Завтрака как такового не случилось. Вместо сладких фиников, мягких, как вечерний песок, и неторопливых бесед в дом ворвался скандал — сухой, раскалённый, как хамсин, обжигающий кожу с первого же слова. Свёкор взорвался, как старая электростанция на окраине Эр-Рияда, которой слишком долго подкидывали искры. Чимин не остался в долгу и всё продолжал поднимать уровень напряжения. Слуги метались по залам, стараясь раствориться в резных деревянных ширмах и в мозаиках на стенах. Намджун, как всегда, выбрал самую удобную для себя позицию — топнул ногой, напомнив всем, кто в этом доме альфа, и гордо ушёл за горизонт, прикрывшись работой, словно барханом от ветра. Снова он остался на передовой, тушить пламя чужих эмоций, ловить свёкра в момент почти обморока, уговаривать дышать носом, а не жаром ярости. Если это кара за грехи прошлой жизни, он просто обязан узнать, что такого натворил, что теперь отрабатывает в этом пыльном дворце семейных бурь.

Лишь спустя мучительно долгие часы разборок он наконец смог присесть в саду, рухнув в плетёное кресло, как боец после бессмысленного сражения. Воздух был густ от запаха жасмина и горячей каменной пыли, а лёгкий ветер колыхал листья финиковой пальмы над его головой. Омега медленно водил пальцами по переносице, будто пытался стереть не усталость, а ощущение внутренней пустоты. Все вокруг были при деле. И от этого так пробирало на нервный смех. Свёкор — в состоянии надрыва, сам себе и кардиолог, и мученик. Намджун — в состоянии эмоционального анабиоза, глухой к утреннему лаю в собственной семье. Чимин — в состоянии упрямого шторма, раскачивающего хрупкое равновесие дома, будто это яхта в порту Джидды, а не семейный очаг. Слуги шептались в прохладных тенях колонн с азартом, будто придумывали сценарий для турецкой мелодрамы. А у него внутри была только тишина — вязкая, тяжёлая, как мокрый шёлк. Ни сил, ни слёз, ни возможности выдохнуть, лишь обязанность удерживать это хрупкое безумие от окончательного обрушения. Хотя... может, пусть рухнет? Ему точно стало бы легче.

Подозвав одного из слуг, Юнги тихо попросил принести чашку горячего чая и тихонько, пока никто не видит, позволил себе небывалую роскошь — несколько минут тишины. Горькой, натянутой, словно струна, но всё же тишины. Он сидел в глубине сада, в прохладном кармане тени, куда не докатывались ни упрёки, ни пустые оправдания. Свёкор сегодня, конечно, выложился на славу! Не пожалел ни слов, ни интонаций. Каждая фраза звучала, как гвоздь в крышку гроба репутации Чимина. И его, разумеется, тоже. Намджуна же тот отмывал с таким усердием, словно альфа был не живым человеком, а иконой, которую оберегают от пыли и солнца. «Бедный, несчастный Намджун-и...» — театрально вздыхал тот. — «Всё ему не везёт с омегами!». Сначала, мол, Юнги — хитрая птица, пустил сыну в глаза пыль и обвёл вокруг пальца. А теперь и Чимин, будто вынырнул из ядовитых земель, притащил с собой дьявольские чары и поработил разум честного альфы.

Нет, это не Намджун привёл чужака в дом — это чужак заключил сделку с джиннами и вселился в голову бедного невинного мальчика. Не Намджун пал жертвой собственного влечения — это проклятый омега соблазнил его своими прелестями. Блядство и моральный распад — это не про главу их семьи! Альфа свят и чист помыслами! Да! Конечно... Вот таковыми были сказки, в которые свёкор искренне верил, будто те были вырезаны из его старых молитвенников. Мозаика его сознания состояла из битых осколков памяти, тессер заблуждений и выдуманных пророчеств. Всё, что не вписывалось в картину мира, тот отвергал, и потому пазл не складывался. В его мире альфа всегда прав. Даже если слеп, глух и заблудился в песках — всё равно прав. Потому что он — альфа.

Горячий чай, принесённый с благоговейной аккуратностью, обжёг губы, но не сердце. Там неожиданно всё остыло. Даже угли затянуться успели серой пылью разочарования. Правда, скрытая за правдой, — чудовище с ледяным дыханием, которое презирают, пока оно не обнажит клыки. Свет, что рождается за светом, — чёрный, как нефть в недрах земли, пролившаяся в душу. Юнги знал это и раньше, просто не хотел признавать вслух. Но сегодня вот пришлось. То, как его альфа защищал Чимина, было... поучительно. Когда-то тот защищал и его — в кавычках. Прикрывал от ветра, но не от бури. Говорил: «Папа, не будь строгим. Папа, давай терпимее». Словно свёкр был не человек, а мечеть с золотым куполом, куда вход дозволен лишь босыми ногами и с почтением. Но встать за него по-настоящему Намджун так и не смог. Или просто не захотел. Что вероятнее всего. И самое страшное во всём этом то, что он сам это позволил. Сам!

Он слишком сильно почитал Намджуна, чтобы задать себе лишний вопрос. Слишком сильно винил себя за то, что не мог родить. Слишком сильно верил, что в бесплодии виноват именно он. Поэтому и слушался. Безгранично, покорно, как архивариус чужой драмы. Любил — наивный узник собственных мечтаний, сам затолкал себя в золотую клетку и повесил табличку «Счастье. Не беспокоить». Теперь вот сидит в саду, пахнущем специями и сухими травами, как в зале ожидания между прошлым и будущим, и запоздало понимает: покорность не вознаграждается. Терпение не обожествляется. Любовь не спасает. Всё это — красивые сказки для тех, кто ещё не проснулся. А он — проснулся.

И чай уже не кажется таким горячим.

— О, какая встреча, — как гром среди ясного неба раздалось за спиной, разрывая утреннюю тишину. — Горячий чай в такую жару? Твои вкусы... специфичны.

— Горячий чай тонизирует, нормализует давление и защищает от перегрева и головной боли, — спокойно отозвался Юнги, повернув голову к Чимину, стараясь при этом держать лицо непроницаемым. — В наших краях это важно.

— А я вот горячим не могу напиться, — нагло усевшись напротив, хмыкнул Чимин. — Только холодное спасает.

— И надолго?

— Не сказал бы.

— То-то же, — понимающе кивнул Юнги. — Поживёшь в Эр-Рияде, сам поймёшь всю прелесть горячего чая.

— Не исключаю, — усмехнулся Чимин, чуть нервно. — А там, глядишь, и закодируюсь. Намджун говорил, что здесь алкоголь достать — целая проблема.

— Верно, — нахмурился Юнги. — Ты любишь выпить?

— Конечно! — широко улыбнулся Чимин. — Я же кореец! Алкоголь — часть нашей культуры. Алкоголь и кимчи.

— Нелегко тебе придётся в первое время, — заметно посерьёзнел Юнги. Хотелось поскорее уйти, но умом он понимал: сейчас подходящий момент, чтобы поговорить с омегой о приличии и правилах. На Намджуна же надежды нет. — У нас есть вещи, которые омеге лучше не нарушать.

— Расскажешь? — в глазах Чимина мелькнул живой интерес. — В интернете об этом пишут по-разному. Намджун звал на званый ужин в выходные, а я чуть паническую атаку не словил. Прости, этот «досуг» я скинул на тебя. Если облажаюсь — свёкр меня сожрёт с потрохами.

— И не подавится ведь, — вырвалось у Юнги прежде, чем он успел подумать. Званый ужин? И он об этом не знает? Намджун решил пойти со вторым мужем и даже словом не обмолвился? Прекрасно просто. — Что именно ты хочешь знать?

— Для начала подойдут и общие правила для омег, — после короткой паузы ответил Чимин. — У нас в Корее такого нет, сам понимаешь.

— Один из главных моментов — альфа-опекун, — выдохнул Юнги. Лекции ему читать не хотелось, но выбора-то не было. — Это отец, муж, брат или другой родственник-альфа, который контролирует ключевые решения: путешествия, брак, образование, работу и даже доступ к врачам.

— То есть без разрешения Намджуна ты не можешь пойти к врачу? — обалдел Чимин, во все глаза уставившись на Юнги.

— Намджун редко что-то запрещает, но да, я обязан поставить его в известность.

— Охренеть... — многозначительно выдохнул Чимин.

— Раньше омегам ещё ограничивали передвижение, но с 2001 года тем, кто старше 21, разрешено решать этот вопрос самостоятельно. Правда, не все альфы идут навстречу.

— Какое-то лютое средневековье, — покачал головой Чимин.

— И ещё — внешний вид. На людях нельзя появляться в открытой одежде, всё тело должно быть прикрыто. Даже дома.

— Вот с этим у меня точно проблемы, — сник Чимин. — Поможешь с одеждой? Я понимаю, что для нас обоих это неудобно, но больше мне обратиться не к кому.

— Ладно, — после недолгой паузы кивнул Юнги. — Хочешь в торговый центр или пригласим швею на дом?

— На дом! — оживился Чимин. — Мне не в чем выйти на улицу.

— Хорошо.

— Спасибо, Юнги, — почти по-детски улыбнулся Чимин. — Ты меня спас.

— Обращайся, — сухо ответил Юнги. Да и что ещё он мог сказать? «Не подходи ко мне»? «Изыди в Корею»? Не хватало ещё, чтобы и ему Намджун высказывать начал.

— Ты красивый, — вдруг выдал Чимин, внимательно разглядывая его. — Как фарфоровая кукла.

— Спасибо, — промямлил Юнги, так сразу и не поняв, ответил он или спросил.

— Может, пообедаем как-нибудь вместе? — продолжил Чимин мягче. — Не хочу ссориться из-за Намджуна. Не стану оправдываться, но мой нынешний статус — не то, о чём я мечтал.

— Ты не мечтал выйти замуж за восточного принца?

— Нет, я хотел встречаться с айдолом из топовой группы. Или хотя бы с красавчиком-актёром. Знаешь Ли Донука? Он чертовски горяч.

— Не представляю, кто это.

— А Ким Хичоля? Он самый красивый омега в Корее.

— Ты — единственный кореец, кого я знаю.

— А я не знаю ни одной здешней знаменитости.

— Не страшно.

— Нелегко нам придётся дружбу водить, — нервно хихикнул Чимин. — Не член же Намджуна обсуждать.

— Вот этого точно не нужно! — невольно повысил голос Юнги. — Это, как минимум, неприлично!

— То есть заставлять омегу рожать — прилично, а говорить о сексе — нет?

— Именно!

— Дикость какая, — цокнул языком Чимин. — Вот это явно потому, что альфы не хотят, чтобы омеги об их членах сплетничали! А то вдруг у бывшего больше был.

— Какого бывшего? — подавился воздухом Юнги. — Мы девственниками замуж выходим.

— Вас вообще всех радостей жизни лишили, — покачал головой Чимин. — Всю жизнь скакать на одном члене... И то не факт, что на большом и крепком. Я бы так не смог. Надо же вначале протестить, что берешь.

— И много ты... половых органов протестировал перед тем, как выйти замуж? — не смог не спросить Юнги. Зачем ему эта информация — не ясно, но всё же...

— Достаточно, — уклончиво ответил Чимин. — Мне двадцать три так-то...

— И Намджун тоже этот тест-драйв проходил? — задал Юнги крайне непростой для себя вопрос.

— Да, — легко отозвался Чимин. — Как же без этого? Член отличный, можно брать.

— Любопытно, — улыбнулся Юнги, всеми силами стараясь не выдать своих истинных чувств. Значит, ему ещё и изменяли... Замечательно.

— Кстати, а сколько тебе лет?

— Тридцать.

— Взрослый красивый омега, — любовно протянул Чимин. — Клёво.

— Наверное.

— Ладно, не буду отвлекать, — мягко улыбнулся Чимин. — Тебе явно хочется тишины. До встречи.

Сдержанно кивнув на прощание Чимину, Юнги вновь взял чашку в руки и сделал два больших глотка остывшего чая. Вкус не уловился, ни сразу, ни потом, будто он испил дождевую воду из забытой на подоконнике банки, а не древний, притягивающий своим вкусом и ароматом напиток. Он вернул чашку на блюдце, стараясь удержать лицо в каменной неподвижности. Спокойно. Нужно сохранять спокойствие. Подумаешь, Намджун не только второго мужа в дом привёл, но и успел до брака делить постель с ним. Не конец света же... Конечно. Вот только небо уже треснуло по швам, а привычный мир крошился, как тонкий фарфор в чужих грубых руках. Ещё и новость о том, что Чимин пришёл в их брак не невинным, полоснула по самолюбию особенно больно, словно кто-то опрокинул в душу ушат ледяной воды. Юнги вспомнил себя — за двадцать, но всё ещё девственник, хранивший это не как старую вещь в шкафу, а как ключ от собственного сердца, который с искренним трепетом доверил Намджуну. И теперь он не знал, ценили ли его когда-то, или просто держали при себе, пока не нашли повод открыть другие двери.

Любовь, которой он так гордился, теперь казалась ему чем-то похожим на старую икону в заброшенной церкви: трещины по золоту, потускневшие лики, но он всё ещё продолжал на неё молиться, лишь потому что когда-то верил. Он вспомнил, как глядел на Намджуна в первые месяцы брака, будто на редкий камень, найденный в реке, сияющий под солнцем. А теперь в этом камне проступили сколы, и он вдруг усомнился, был ли тот блеск настоящим или всего лишь игрой света. Каждое движение мужа в памяти приобретало новую, неприятную тень. Взгляд — не мягкий, а оценивающий. Прикосновения — не забота, а привычка. И даже слова «я люблю тебя» теперь звучали, как фразы из заученной роли, где актёр давно устал от пьесы, но не хочет снимать костюм. Удобный ведь.

Неожиданно, с неким привкусом горечи на искусанных губах, Юнги поймал себя на том, что сжимает пальцы до боли, словно пытается удержать в руках песок, который всё равно утекает. Может, он всё это время любил не настоящего Намджуна, а придуманный образ? Или, что ещё хуже, любил альфу слишком, закрывая глаза на очевидное, лишь бы не потерять то, что называл своим домом. Впервые за долгие годы мысль о том, что можно перестать любить того, кто стал для него целым миром, не показалась омеге святотатством. Она была тихой, холодной, но удивительно лёгкой — как первый вдох после долгого погружения в тёмную воду. Такое странное чувство... Хорошо бы его тщательно обдумать.

— Юнги, — голос Намджуна прозвучал тепло, почти ласково, и эта интонация, которую он когда-то считал своим приютом, теперь показалась чужой. Отталкивающе чужой. Альфа подошёл ближе, положив ладонь ему на плечо. Юнги почувствовал вес этой руки, как чувствуют вес золотых цепей — вроде бы мягкие, но всё же цепи. — Ты давно здесь?

— Нет, недавно присел, — поднял взгляд Юнги. Свет утреннего солнца ложился на лицо мужа мягко, без тени, и, будь это раньше, он бы, наверное, улыбнулся в ответ. Но теперь видел, как за этой доброжелательной кривой губ прячется стена, за которой ему уже не место. — Ты что-то хотел?

— Да, в эти выходные пройдёт званный ужин с намёком на благотворительность, — повёл головой Намджун. — Будь готов к шести вечера.

— Мы поедем вдвоём? — уже зная ответ, спросил Юнги.

— Разумеется.

— А Чимин что? — пересилив себя, прошептал Юнги. — Не устроит скандал?

— Нет, не беспокойся об этом, я с ним поговорю, — проговорил Намджун, заправив за ухо омеги прядь его пушистых волос. — Хочу провести время с тобой.

Внутри Юнги что-то кольнуло. Этот жест раньше был лаской, теперь — ширмой, за которой прячется фальшь.

— То есть он об ужине не знает?

— Зачем ему знать? — приподнял бровь Намджун. — Скажу по факту.

— Просто этот ужин — хороший шанс заявить о своём втором браке, — отвёл взгляд Юнги, наблюдая, как солнечный блик уходит с лица мужа, будто день стал чуть холоднее. — Вот я и удивился.

— Это действительно так, — не стал спорить Намджун. — Но пока Чимин не готов к таким выходам в свет. Уверен, мы прекрасно проведём время.

— Конечно, — выдавил он, чувствуя, как каждое слово царапает горло. — Как скажешь.

Удовлетворённый ответом, Намджун наклонился к лицу омеги и властно коснулся его губ. Ещё совсем недавно этот поцелуй был для Юнги вспышкой палящего солнца — обжигающей и всепоглощающей. Теперь же он казался холодным ветром пустыни, пронизывающим дрожащие пески его души, оставляя после себя лишь пустоту и боль. В груди что-то сжалось, и Юнги тихо охнул — не от страсти, а от желания оттолкнуть руки альфы, сбросить эту власть, эту ложь, этот холодный спектакль. Почему ему лгут прямо в глаза? Разве он не достоин правды? Почему альфа не сказал просто: «Я позвал Чимина, он отказался, пойдём вдвоём»? Он бы принял это — с болью, но принял. Привести второго мужа, чтобы представить его бизнес-партнёрам, — логично и честно. Но вместо правды тот, кому он столько лет слепо доверял, выбрал зыбкие тени полуправды, рваные нити доверия, что теперь обвивают его сердце, словно удушающий канат. Этот поцелуй — не спасение, а напоминание о том, как хрупок тот мост, который он строил между собой и тем, кого называл любимым мужем.

— Я приду ночью к тебе, — отстранившись, прошептал Намджун, улыбнувшись омеге.

— Постараюсь не уснуть, — выдавил из себя Юнги. Ночью альфа придёт к нему! Какая честь! Не потечь бы только от восторга раньше времени.

— Я люблю тебя, Юнги.

— И я тебя, Намджун.

Ложь. Какая это страшная, ядовитая ложь — она въедается в сердце, как раскалённое железо. Намджун — безжалостное, лживое животное, которому плевать на всё, кроме собственной выгоды и прихотей. Вчера тот был с Чимином, сегодня решил «порадовать» своим визитом его. Хорошо устроился! Что ни день, то новый выбор, захотел блондина — трахнул, захотел брюнета — взял. И так по кругу. Удобно, чё! Сразу видно порядочного семьянина и глубоко верующего человека. Расскажи кому — не поверят! И вот как тут не возмутиться?

Поняв, что больше ни секунды не выдержит рядом с альфой, Юнги тихонько поднялся на ноги и, улыбнувшись тому, только было хотел сбежать в комнату, как в сад вышел свёкор и громко проговорил:

— Вот ты где, Юнги, принеси мне чай. И побыстрее.

— Сейчас, папа, — сник Юнги, понимая, что отдых опять откладывается. Что ж ему сегодня так не везёт?

Обойдя мужа, Юнги почувствовал, как внутри закрадывается тяжесть предстоящих часов, словно над головой нависла грозовая туча, готовая в любой момент разразиться бурей. Он предвкушал этот нескончаемый шквал, несколько часов огненных истерик свёкра, чьи слова будут жечь, как раскалённые угли, и резать, словно острые осколки стекла. Но едва сделав несколько шагов, он практически столкнулся с Чимином, неожиданной тенью в этом лабиринте напряжения, как тихий оазис среди пустыни нервов, выскользнувшего из-за куста жасмина.

— Намджун-а, а почему ты мне не сказал, что у твоего папы такие проблемы со зрением? — громко спросил Чимин, преграждая Юнги дорогу. — Что врачи говорят? Очки помогут? Или, может, операция?

— У папы прекрасное зрение, — нахмурился Намджун, явно не понимая, чем был вызван вопрос омеги.

— Да? — почти искренне удивился Чимин. — Почему тогда он не видит слуг, которые тут буквально везде, и гоняет за чаем Юнги?

— У Юнги чай вкуснее? — неуверенно предположил Намджун.

— Или же твой папа упивается своей властью и таким образом наказывает Юнги за то, что не подарил ему внуков? Не думал о таком?

— Нет, — покачал головой Намджун. — Уверен — это не так. Правда же, Юнги?

— Мне не сложно заварить чай, — прохрипел Юнги, морщась от слов Чимина. Всё так. Всё именно так, как сказал омега. И только глупый, ну или Намджун, станет это отрицать. Помыкая им, свёкор показывает, где его место. И оно отнюдь не рядом с главой этого дома, пусть по всем документам они и супруги.

— Раз это не так, твой папа не будет против, если я ненадолго украду Юнги, — глядя в глаза альфе, спросил Чимин. — Хочу посоветоваться по поводу одежды.

— Разумеется, — на автомате кивнул альфа. — Да, папа?

— Да, — сквозь зубы процедил свёкор, метая в Чимина гром и молнии.

— Чудесно, — просиял Чимин. — Мы тогда пойдём.

Толком не понимая, что конкретно только что произошло, Юнги, словно зачарованный, то открывал, то закрывал рот, автоматически следуя за Чимином. Его затылок горел от тяжёлого, пронизывающего взгляда свёкра — взгляда, который не просто недоволен, а словно тяжёлый камень давит на грудь. И это ещё мягко сказано. Позже, без сомнений, ему предстоит выслушать длинную, словно пустынная песня, лекцию о неподобающем поведении и опасности, исходящей от «дрянного омеги». А пока в его голове вертелась лишь одна мысль: может, выпить ещё чашечку чая? Время на это у него теперь, похоже, есть.