Тюльпаны в целлофане

Сидеть на месте было невыносимо. И это несмотря на моральную и физическую усталость. Тело омеги будто отказывалось мириться со статичностью, отвергало покой, а головная боль только усиливалась, подбрасывая в пылающий очаг раздражения всё новые и новые щепки. Каждый вдох давался всё труднее — воздух становился вязким, будто густой сироп, и оседал в лёгких. Чёртов Восток с его чёртовой жарой! И почему он не рванул куда-нибудь за полярный круг? Там всяко по прохладнее будет. Измученный духотой, Чимин с силой распахнул стеклянные двери и шагнул на балкон. Жар мгновенно ударил в лицо — не ветер, не свежесть, а плотная стена тепла, как одеяло из фланели, натянутое прямо на кожу. Балкон, залитый солнцем и просторный, как терраса из древнего сказания, раскрывался над внутренним двором, дрожащим от жары, словно мираж, нарисованный на поверхности песка. Каменные плиты внизу белели, как вываренные кости пустыни, и, казалось, вот-вот заговорят от переизбытка солнца. Даже деревья застыли — ни малейшего шелеста, будто всё живое приняло правила этого огненного безмолвия. Всё кругом приняло, а он ещё противится!

Где-то там, в тени и напряжении, наверняка бродил хмурый Юнги, умело утешающий свёкра. Чимин мог бы поспорить, что тот двигался по двору мягко и бесшумно, не нарушая общего ритма, будто его шаги были отмерены самой жарой, при этом умело растворяясь в чужих бедах, будто песок в горячем чае, оставляя собственные чувства за гранью слышимости. Поразительное самопожертвование. И всё ради кого? Кучки неблагодарных людишек, считающих его вторым сортом. Ну не идиотизм ли? Он бы так не смог. Никогда и ни за что. Судить о человеке, едва зная его, — занятие неблагородное, но остановиться Чимин уже не мог. Его знания о Юнги были поверхностными — имя, роль в семье. Однако даже этих крупиц хватало, чтобы строить догадки.

Юнги казался ему из тех, кто выучил искусство невидимости: говорить мягко, двигаться тенью, появляться ровно настолько, насколько это требуется, и не больше. Таких омег в семьях альф часто не замечают — они не конфликтуют, не требуют, не лезут наперекор. Их воспринимают как должное, словно тихую фоновую музыку. Чимин хорошо знал этот тип: внешне покорный, но внутри — напряжённый до предела. Неудивительно, что именно такой человек оказался утешителем раздражённого старика. В этой системе Юнги выполнял роль и, кажется, делал это идеально. Вот только как долго можно быть функцией, прежде чем исчезнешь совсем? Год? Десять?

Чуть наклонившись вперёд, Чимин, сам того не ожидая, выцепил взглядом фигуру Юнги. Зацепился за того, как пыльца за лёгкий порыв ветра, и уже не смог отвести глаз. Он смотрел молча, внимательно, будто пытался разобрать по нотам сложную, едва уловимую мелодию. Юнги был прекрасен во всех смыслах этого слова: от мягкого изгиба тёмных волос до изящных, тонких, как фарфоровые веточки, пальцев. В каждом его движении была своя скрытая гармония, такая же ненавязчивая и точная, как утренний свет, пробегающий по мрамору. Его хрупкость не делала его слабым — напротив, она подчёркивала ту особую силу, что живёт под гладью: под водой, под голосом, в терпении, доведённом до совершенной тишины. Как, имея рядом такое изумительное создание, Намджун мог смотреть на других омег? Как мог позволять своему папе грубость в адрес того, чьё присутствие напоминало цветущий сад посреди пустыни? Таких, как Юнги, не просто любят — ими дышат. Их оберегают, как хрупкий сосуд с благовониями, окружают лаской, словно редкое сокровище, которое может исчезнуть от одного неосторожного слова.

Неужели альфа этого не понимал? Вряд ли. Намджун не был дураком. Отнюдь. Выходит, любая красота со временем всё-таки может стать привычной, словно яркий пламень, который постепенно превращается в тусклый уголок комнаты. Когда рядом сверкает бриллиант, легко перестать замечать его блеск, воспринимая его как часть повседневного пейзажа, как звёзды на ночном небе — всегда там, но редко вызывающие восхищение. Только вот этот самый бриллиант — живой человек, со своей хрупкостью, теплом и глубиной, как утренний рассвет, что может раствориться в тумане равнодушия. Забывать об этом — значит идти по краю пропасти, где каждая невнимательность может обернуться падением. Причём с огромной высоты. Предвидит ли альфа такой исход альфы? Скорее нет, чем да. Хочет ли он такого исхода для альфы? Ответ очевиден.

От греха подальше, вернувшись в комнату, Чимин с тихим внутренним криком, яростно проклиная свою бисексуальность так, будто именно она виновата во всём, с шумом захлопнул балконную дверь и, опершись спиной о холодное стекло, уже было открыл рот, дабы выплеснуть всю бурю своих эмоций, как вдруг в дверь негромко постучали. Ну наконец-то! Явление Христа народу. Не совсем вовремя, конечно, но что тут уже поделаешь? Выждав пару секунд и дав разрешение войти, он терпеливо дождался, пока старенький омега-дворецкий пропустит Тэхёна в комнату, и, улыбнувшись, приготовился изображать интерес.

— Господин, вот прислуга, которую Вы ждали, — поклонившись, проговорил тот, жестом указав на Тэхёна, одетого непривычно скромно и закрыто.

— Спасибо, ты можешь идти, — выдавил из себя Чимин, всё с той же глупой улыбкой. Вот ей-богу, он выглядит сейчас как умственно отсталый! Стыдоба!

Дождавшись, пока слуга выйдет из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь, Чимин, хмуро посмотрев на Тэхёна, проговорил:

— И года не прошло...

— Я тут вообще ни при чём! — по-хозяйски прошагав к кровати и с облегчённым вздохом рухнул на неё, вытянувшись, как кот на солнце, прохрипел Тэхён. — Мои документы и рекомендации перетрясли все, кому не лень! И дворецкий, и муженёк твоего Намджуна, даже его папаня свой нос всунул!

— Этот старый индюк мне ещё нервов попортит, — скривился Чимин, потирая переносицу с видом многострадального мученика. — Надо бы его как-то из дома выжить.

— Выживать стариков из дома — это твой конёк, — хмыкнул Тэхён, нарочно игнорируя испепеляющий взгляд друга.

— Мой конёк — это выжимать деньги из альф, а не с их папами воевать! — раздражённо повысил голос Чимин. — Хотя, честно говоря, я впервые в такой глубокой заднице.

— Ну да, — понимающе кивнул Тэхён. — Обычно они тебя своим папам не показывают.

— И мужьям, между прочим, тоже.

— Что делать будем? — нехотя сел Тэхён, взъерошив волосы. — Твой Фархад уже весь Сеул вверх дном перевернул, тебя ищет. Даже до настоящего имени как-то докопался. И не только твоего — моего и Чонгука тоже.

— Ты удивлён? — с усталой полуулыбкой качнул головой Чимин. — Напомнить, сколько миллионов мы у него увели?

— Увели да увели... С хрена он такой обидчивый? — цокнул Тэхён. — Шейх же. Заработает ещё. С его-то нефтью.

— Знаешь, где он сейчас? — тихо, но напряжённо спросил Чимин.

— Здесь, в Эр-Рияде, — как нечто само собой разумеющееся, произнёс Тэхён. — Приехал на званый ужин.

— Я даже знаю, на какой.

— Намджун что-то говорил? — нахмурился Тэхён.

— У него было приглашение с «плюс один», — устало выдохнул Чимин. — Я сразу почувствовал подвох и велел ему идти с первым мужем.

— Есть шанс, что он притащит Фархада прямо в дом? — не сдержав тревоги в голосе, спросил Тэхён.

— Нет, — покачал головой Чимин. — Чонгук всё проверил. Они хоть и знакомы, но вместе дел не ведут. Пока.

— Это «пока» звучит как бомба с таймером. Он рано или поздно узнает, где ты. И тогда... всем крышка.

— Не напоминай, — поморщился Чимин. — И без тебя тошно.

— Я до сих пор считаю, что выйти замуж за Ким Намджуна было ошибкой, — выдохнул Тэхён. — Ещё и под настоящим именем!

— Поздно махать крыльями — пирог уже в духовке. Действуем по ситуации.

— Что по плану?

— Сидим тише воды, ниже травы, — задумчиво произнёс Чимин. — Через месяц Чонгук к нам присоединится — тогда и будем думать.

— Месяц — это вечность.

— Пока мы под крышей этого дома — нам ничего не грозит. И это главное.

— А потом? — с сомнением прищурился Тэхён. — Опять по старой схеме?

— Сомневаюсь, что она сработает, — Чимин задумчиво глянул в потолок. — Намджун в меня по самые уши и вряд ли посмотрит на тебя, а Юнги слишком порядочный, чтобы лечь под Чонгука. Придётся придумать что-то другое.

— Ладно, — тяжело вздохнув, встал Тэхён. — Значит, я — прислуга, ты — доблестный супруг местного Буратино.

— Только не зевай. Слуги иногда бывают так болтливы.

— Вообще-то это несправедливо, — поморщился Тэхён. — Тебя опять красивый альфа трахать будет, а я жирные казаны драить!

— Каждый служит искусству, как умеет, — с ленивой усмешкой пожал плечами Чимин. — Не завидуй, детка.

— Пошёл ты, — фыркнул Тэхён. — И на моей улице тоже когда-нибудь будет праздник.

— Ага. Ровно через месяц. В расписании стоит.

— Пойду вливаться в коллектив. А ты тут особо не шикуй, а то слабительное подмешаю.

— Спасибо, друг!

— Всё лучшее — только тебе.

Лишь чудом сдержавшись и не сказав Тэхёну всё, что он о нём думает, Чимин молча проводил его до двери тяжёлым, почти прожигающим взглядом. Лишь когда шаги стихли и комната погрузилась в тишину, он опустился прямо на пол. Ноги подкашивались, словно из-под него выдернули опору, а руки дрожали, как листья в осенний шторм. Фархад. В этом же городе. В том же воздухе, под тем же небом. И ужин... Званый, шумный, блестящий, как капкан, начищенный до зеркального блеска. Там будет Намджун — и почти наверняка его будут поздравлять с новым браком. С тем самым, что омега хотел бы стереть из всех реестров и памяти. Если всплывёт хоть его имя, хоть намёк на национальность — всё. Шах и мат. Фархад не из тех, кто нуждается в подсказках. Он быстро сложит в голове «два плюс два» и начнёт охоту. Нужно срочно что-то придумать. Только вот что? Не пустить Намджуна на ужин? Вариант, конечно, хороший, но крайне маловероятный. Альфа ни за что не откажется от подобного досуга. Такие вечера — не просто светская рутина, это поле боя, где заключаются сделки, завязываются связи, пахнет деньгами и властью. Нужны другие варианты. Причём срочно.

Рухнув спиной на пол, Чимин устало закрыл глаза, словно надеясь, что темнота под веками укроет его от навалившейся реальности. Он попытался, как хирург с лупой, с математической точностью вычислить момент, когда именно всё пошло под откос. Долго искать не пришлось. Тот день. Тот самый, когда он, пресытившись «золотыми рыбками» из обычных аквариумов, решил закинуть удочку в бассейн с акулами и переключил внимание с дубайского бизнесмена на шейха. Фархад казался ему такой лёгкой добычей — зрелый, статусный альфа под пятьдесят, который с первой же улыбки нырнул в омут страсти, будто это был оазис в пустыне. Всё шло как по нотам в тщательно выученной арии. Фархад одаривал Чимина бриллиантами, шелками и ароматами редких миров. Стоило только поманить пальцем, и альфа тут же оказывался у его ног. Словно слепой поклонник, тот целовал даже следы его босых пяток на мраморных полах.

Получить доступ к счетам и паролям оказался проще, чем заказать бокал просекко в парижском баре. Всё было так идеально, что сама удача казалась пьяной и щедрой. Но в их пьесе вдруг сменился режиссёр. Слуги — эти вечные тени за кулисами роскошной жизни — шепнули Фархаду, что его законный муж завёл интрижку с водителем. Шейх, разумеется, не стал разбираться на вкус и запах. Задействовав свои связи, тот копнул, копнул до самого дна. И вместо случайной интрижки наткнулся на тщательно спланированный сговор, где тот самый водитель действовал в тандеме с Чимином. Пока один обвивал Фархада шелковыми речами, другой отвлекал мужа, создавая дымовую завесу для основного трюка. Ожидаемо разразился скандал — яростный, словно песчаная буря, врывающаяся в дворцы. Они с Чонгуком едва успели унести ноги.

С того самого дня прятки стали их постоянной игрой. Только вот играли они против игрока, который не прощает и не устает. Где бы они ни пытались затаиться, Фархад находил их, будто ястреб, почуявший кровь, — безошибочно, точно, неотвратимо. Его не интересовали объяснения, уговоры или раскаяние. Он не искал разговоров. Он хотел расплаты. Причём — не в переносном смысле. Когда Чимин, сжав зубы от страха и гордости, предложил вернуть всё до последнего дирхама, даже сверху накинуть за моральный ущерб — Фархад не дрогнул. Он не торговался. Он даже не рассмеялся. Он просто дал понять: всё это — мелочи. Пока тело Чимина не окажется под землёй, он не почувствует себя удовлетворённым. Альфа жаждал крови — буквально. И с каждым днём эта угроза становилась всё реальнее, как тень, что не отстаёт даже в полночь.

Окончательно загнанный в угол и почти утратив веру в спасение, Чимин решился на последний, отчаянный манёвр — попытку перехитрить саму судьбу. Его план был ясен и остёр, как лезвие: добраться до старшего брата Фархада, того, кто действительно обладал властью, и предложить ему сделку. Тишина в обмен на безопасность. Ни словом, ни намёком Чимин не проговорится о пикантных похождениях члена одной из самых уважаемых семей Дубая — если взамен получит гарантии, что останется жив. Но едва он приблизился к заветной двери, едва сделал шаг в нужном направлении, как — бац! — судьба, в лице Намджуна, снова выставила подножку. Альфа вынырнул из-за угла, будто знал, куда тот направляется. Столкнувшись с ним в узком коридоре, омега не только потерял равновесие, но и возможность. Всё пошло прахом. Разговор не состоялся, а человек, способный остановить эту охоту, неожиданно сменил отель. И пока омега приходил в себя, Фархад — как акула, почувствовавшая кровь — сделал ещё один шаг в его сторону.

Бежать было некуда. Все тропы к спасению обернулись тупиками, и пришлось наспех искать хотя бы временный путь к отступлению. Этим «путём», к его же собственному удивлению, стал Намджун. Чимин с самого начала не планировал заводить с альфой никаких отношений, знал ведь, кем тот является, просто позволял ухаживать за собой, пользуясь удобной ширмой, которую тот обеспечивал. За ширмой улыбок, подарков и деликатного внимания он прятался от взглядов и рук людей Фархада. Подловив подходящий момент, омега даже предпринял неловкую попытку сбежать из этой игры, надеясь отпугнуть Намджуна разговорами о браке и детях. Но тот понял всё по-своему: увидел в этом не отговорку, а сигнал к сближению. Так Чимин оказался здесь — с гордо навешанным титулом «второй муж» и полным внутренним вакуумом вместо плана. Он стоял на этой тонкой грани, не понимая, как жить дальше, куда идти и сколько ещё раз придётся предать самого себя ради того, чтобы просто выжить.

Мысли в его голове бушевали, как штормовое море, — громоздились, сталкивались, накрывали с головой, не давая вдохнуть. А вот с реальными решениями всё было куда скромнее: даже на маленькую лужу в пустыне не наскребалось. Эта диспропорция пугала. Пугала своей безысходностью и одновременно подталкивала к действиям — пусть отчаянным, пусть наугад, но хоть каким-то. Потому что стоять на месте, когда волны поднимаются всё выше, значило утонуть. Ему нужен «волнорез». Сильный и крепкий. Устойчивый и уравновешенный. Устойчивый и уравновешенный... Юнги! Точно! Ему нужно как-то сблизиться с этим омегой! Переманив того на свою сторону, он легко сможет манипулировать как Намджуном, так и свёкром. А ведь это мысль! Прекрасная идея, стратегически выверенная и вполне осуществимая. Осталось лишь придумать, с чего начать, — какой предлог использовать, чтобы пробиться сквозь ледяную вежливость Юнги и завязать разговор. Максимально продуктивный разговор. Хм...