Тюльпаны в целлофане

Мысленно досчитать до десяти и выдохнуть, словно выплыть на поверхность из мутной воды, где каждое слово оппонента бьёт, как камень по стеклу, или же позволить себе сорваться, взорваться, как петарда в замкнутом пространстве, и устроить самый эффектный скандал, на который только способен? Хм... дилемма с двумя одинаково соблазнительными вариантами. И какой же из них выбрать? Ответ очевиден. Даже слишком. Склоняя голову вбок, Чимин чуть прищурился, разглядывая свёкра с тем же интересом, с каким изучают редкую, но абсолютно бесполезную находку на блошином рынке. Вот же чудо в перьях: стоит, пыхтит, размахивает словами, будто саблей на параде, и, кажется, искренне верит, что способен его задеть. Ну да, конечно. Сейчас он расплачется и впадёт в депрессию. Какой-то престарелый омега считает его недостойным своего сыночки-корзиночки! Пресвятые небеса, трагедия вселенского масштаба! Как он это переживёт?

Откровенно развеселённый своими мыслями, Чимин едва не рассмеялся вслух. Сдержался только потому, что уловил знакомые шаги на лестнице. А вот и главный виновник этого злачного торжества. Как там выразился этот старый индюк? «Ты гость в этом доме, мальчик». Ах да. С девяностопроцентной вероятностью Намджун это слышал и уж точно не пропустил. Чем не повод слегка пошалить? Если сейчас правильно подобрать выражение лица, выжать из себя нужные эмоции, можно легко поставить свёкра на место. Не навсегда, конечно, такие, как он, вросли в своё высокомерие, как моль в старинное пальто, но даже мимолётный триумф — это уже приятно. Осталось определиться: притвориться уязвлённым? Или показать, что хамство не останется без ответа? Да, пожалуй, именно так и стоит поступить — ясно, чётко, без сантиментов. Чтобы иллюзий больше не возникало. Ни у кого.

Откинув с глаз отросшую чёлку, Чимин медленно поднялся с дивана, как человек, которому надоело разглядывать чужие заблуждения снизу вверх. На губах распустилась гаденькая, почти ласковая улыбка, та самая, от которой у противников начинал подёргиваться глаз. Он не сводил взгляда со свёкра, глядя в упор, будто выжимал из того остатки достоинства. Когда шаги Намджуна наконец стихли и тот вошёл в комнату, Чимин прямо на глазах омеги ловко надел маску обиженного и оскорблённого в лучших чувствах. Улыбка исчезла, будто кто-то дотронулся до напряжённой струны, и та сдулась. Лицо стало бледным, ресницы дрогнули. Ах, в нём определённо умирал актёр. Причём в муках! Вот чем не повод податься в Бродвей?

Намеренно медленно, с холодной выдержкой развернувшись к альфе, он как можно спокойнее произнёс:

— Я знал, что не всем здесь придусь по вкусу, но такое откровенное хамство я не стану терпеть. Раз я гость в этом доме — спешу вернуться в родные чертоги. Намджун, сейчас же отвези меня в аэропорт. На развод подам сам, в Корее.

— Какой развод, Чимин?! — опешил Намджун, резко шагнув к омеге. В голосе его звенела паника, тонкая, как хрупкое стекло. — Я никуда тебя не отпущу. Ты дома!

— А вот твой папа считает иначе, — холодно заметил Чимин, не сводя взгляда с альфы.

— Он просто... не так выразился, — пробормотал Намджун, бросив мрачный взгляд в сторону отца. — Это твой дом. Ты здесь полноправный хозяин.

— Он сказал ровно то, что хотел, — Чимин скрестил руки на груди. — Либо ты ставишь его на место, либо я ухожу.

— Я поговорю с ним. Обещаю. Только дай мне немного времени, — попытался смягчить ситуацию Намджун, осторожно протягивая руку.

— Нет, ты поговоришь с ним сейчас, — отрезал Чимин тоном, от которого даже воздух стал колким. — И при мне.

— Чимин, это уже чересчур... — нахмурился Намджун. Напряжение в его фигуре ощущалось почти физически, как в струне, натянутой до звона. — Я не стану устраивать разборки с отцом у всех на глазах. Это, как минимум, неуважительно.

— А с его стороны, выходит, уважения не требуется? — шагнув ближе, скептически хмыкнул Чимин. Интересно омеги пляшут. Выходит, когда старый индюк на глазах у всех откровенно хамит — это нормально, а если что-то сказать тому в ответ — это сразу неуважение? Удобно старикан устроился. Ничего не скажешь.

— Это немного... другое, — замялся Намджун, его взгляд метался между мужем и отцом. Классическая попытка усидеть на двух стульях. Очень поучительный этюд.

— Да неужели? — бровь Чимина взлетела вверх, как остро наточенный вопросительный знак. Немного другое? Серьёзно? Немного другое — это кофе и цикорий. А здесь кофе и кофейный напиток.

— Чимин... — умоляюще прошептал Намджун, опуская глаза.

— Ты взрослый мужик, Намджун, — не скрывая разочарования, сказал Чимин. — Уже двоих омег в дом притащил. Не пора ли, наконец, сепарироваться от папочки? Жить отдельно! Не думал?

— Ты только послушай эту дрянь! — взревел свёкор, точно раненный зверь, ошеломлённый чужой наглостью. — Едва порог переступил, меня уже из собственного дома выгоняет! Не много ли на себя берёшь, а, шавка?

— Чимин, немедленно извинись перед папой, — голос Намджуна потемнел, стал чужим, холодным. — Ты перешёл границу. Здесь тебе не Корея.

— И не подумаю, — с вызовом отрезал Чимин. — Я так разочарован в тебе, Намджун. Строил из себя настоящего мужчину, а на деле оказался папиным сыночком. Что ж... Не буду больше осквернять взор твоего любимого папули своим беспородным ликом. Удаляюсь!

Словно нарочно, с оттенком вызывающей издёвки, Чимин низко поклонился альфе, демонстративно, чуть дольше, чем принято. Затем медленно выпрямился и взглянул прямо в глаза. Лёгкая, почти вежливая, почти равнодушная улыбка тронула уголки губ, и, не сказав ни слова, он развернулся и направился к лестнице. Неторопливо так, с достоинством в каждом шаге. У самого низа стоял первый муж Намджуна и, судя по выражению лица, пребывал в глубоком шоке от происходящего. Ну да, такое в шоке не каждый день увидишь. Омега знал, что играл с огнём, знал, но при этом сознательно шёл по краю, щекоча нервы себе и другим. По-хорошему, когда запахло жареным, стоило бы промолчать, отступить на время. Но увы и ах, он не из тех, кто проглатывает унижение. Горло, может, и сдержит слова, но душа — никогда. С самоуважением у него всё всегда было в полном порядке. Оно у него как броня: не гнётся, не ржавеет.

Как и планировалось: свою позицию он обозначил чётко, громко и во всеуслышание. Можно даже мысленно похлопать себе, нужный эффект был достигнут. Причём максимально. Только вот, если Намджун сейчас не сделает ровным счётом ничего, он окажется в полной жопе. Один. В чужой стране. Без связи, без налички и без возможности пользоваться картой, ибо слишком рискованно, нельзя светить местоположением. И что тогда? Как долго он тут протянет? День? Два? Нужно срочно что-то придумать. Нужно срочно...

— Чимин, стой, — выдохнул сквозь стиснутые зубы Намджун, голос его был натянут, с хрипотцой, словно каждое слово давалось с боем. Видно было: он сражается сам с собой. — Ладно. Пусть будет по-твоему.

Будь по его? Серьёзно? Услышав столь необходимые ему сейчас слова, Чимин замер на полпути. Замер, но не обернулся сразу. Нельзя торопиться. В таких вещах важно играть до конца. На несколько долгих секунд повисла тишина — густая, липкая, как мокрая ткань после ливня. Даже воздух, казалось, задержал дыхание. И только потом он медленно, без спешки, повернул голову через плечо и посмотрел на Намджуна. Взгляд — холодный, выжидающий, без капли злорадства или ярости. Лишь молчаливый вопрос, будто вырезанный льдом: «И что дальше?» В его осанке не было ни уступки, ни покорности. Ни тени примирения. Только выверенная прямая спина, острый, как скальпель, взгляд и полная, спокойная готовность уйти, если прозвучит хоть одно не то слово.

— Папа, я очень не хочу с тобой ссориться, — Намджун посмотрел на отца твёрдо, хотя голос вначале едва заметно дрогнул. — Но если ты не успокоишься... мне придётся. Хватит. Чимин — мой муж. И этот дом принадлежит ему так же, как и мне. Перестань на него давить. Дай время привыкнуть, разобраться в нашей культуре, адаптироваться. Если он ошибается — объясни. Спокойно. Без упрёков и тем более без оскорблений. Нам всем сейчас нелегко. Не усугубляй и без того непростую ситуацию.

— Не верю своим ушам! — резко выдохнул омега, театрально хватаясь за сердце. — Мой собственный сын отчитывает меня, как какого-то слугу... И ради кого?! Ради выскочки, который решил, что он здесь кто-то больше, чем просто второй муж? Ты же сам говорил, что привёл его сюда ради ребёнка! Вот пусть этим и занимается!

— Папа, прошу... — Намджун сделал шаг вперёд, стараясь говорить мягче, но голос всё равно звучал натянуто. Было видно, что альфа не привык спорить с родителем. Ещё и так радикально. — Перестань.

— Сердце... — пробормотал омега, покачнувшись. — Мне плохо...

— Принести Вам воды? — осторожно предложил Юнги, впервые подав голос с момента начала ссоры.

— Не нужно мне от тебя воды, — процедил омега с холодной обидой. — Если бы ты не оказался бракованным, этой дряни в нашем доме вообще бы не было.

На несколько долгих секунд в комнате воцарилась настоящая тишина. Воздух застыл, плотный и вязкий, словно густой дым. Даже стены, казалось, сжались от неловкости, как если бы им стало стыдно за сказанное. Намджун побледнел, челюсть его сжалась, пальцы нервно дрогнули. Юнги же не шелохнулся. Ни тени удивления, ни жалобы. Омега смотрел на свёкра спокойно, ровно, с той вежливой непроницаемостью, от которой максимально становилось не по себе. Чимин же... понял всё и сразу. Понял и хмуро посмотрел на мужа. Выражение его лица больше не было ни обиженным, ни колким. Оно стало ледяным. Абсолютно бесстрастным. Только ровная, хищная тишина в глазах, как в штормовом затишье перед чем-то по-настоящему разрушительным. Вот это он встрял.

— И что ты на это скажешь, Намджун? — хрипло, но чётко произнёс Чимин, глядя в глаза альфе. — Я — дрянь, первый муж — бракованный. А твой папа тогда кто? Святой? Из приличной семьи, тебя, вон, родил.

— Давайте на этом остановимся, — совершенно бесцветным тоном проговорил Юнги. — Слишком много сказано. Всем нам нужно выдохнуть.

— Окей, — неожиданно легко для всех согласился Чимин, пожав плечами. — И так уже всё ясно.

— Папа, идёмте во двор, — выдохнул Юнги, подходя к свёкру. — Вам нужно подышать свежим воздухом.

Внимательно наблюдая за тем, как Юнги молча уводит свёкра, того самого, кто всего минуту назад унизил его прилюдно, Чимин невольно нахмурился. Нахмурился и ужаснулся от происходящего. В движениях омеги было что-то тревожно-выхолощенное: отрешённость, доведённая до автоматизма. Будто тот не человек, а выдрессированная тень, привыкшая подчиняться без звука. Без попытки возразить. Без даже намёка на внутренний протест. Вот что такого должно случиться с человеком, чтобы он принял такую жизнь как норму? Что нужно пережить, чтобы перестать ощущать боль от подобных слов и видеть в этом лишь повседневность? Нет, с таким не живут — с таким выживают. А Юнги, похоже, давно бы стоило показаться хорошему психотерапевту. А то и психиатру.

Укоризненно взглянув на альфу, Чимин, решив больше не испытывать его терпения, молча покачал головой. Ни слова, ни жеста — только лёгкое движение, в котором сквозила усталость и тихое разочарование. Развернувшись, он медленно направился в отведённую ему спальню. Голова раскалывалась, перед глазами плыло. Слишком много новой информации. Ему определённо есть о чём подумать. И всё же, даже сквозь мигрень, он чувствовал — в доме назревает что-то вязкое, липкое, будто густой туман, заползающий под кожу. Молчание за ужином, взгляды, не произнесённые вслух слова. Весь этот показной уют трещал по швам. Он чужой в этом доме, и пока ещё новенький, «неопробованный» — это делает его желанным. Но любой интерес имеет срок годности. А симпатия — слишком шаткий фундамент для выживания. Пока Намджун охвачен страстью, он в относительной безопасности. В этакой временной крепости, построенной из желания. Но страсть — капризная валюта. Сегодня альфа жаждет его тела, а завтра насытится — и тогда вся эта красивая сказка может обернуться кошмаром. Причём таким, что тот, от которого он сбежал из Сеула, покажется наивной репетицией.

А он ведь чувствовал неладное с самого начала. Чувствовал! И всё равно рискнул, закрыв глаза на то, что женитьба была слишком поспешной, а вопросы о детях прозвучали слишком рано. Теперь-то всё встало на свои места. Юнги по какой-то причине не может иметь детей. И вот почему Намджун, несмотря на всё своё спокойствие, торопился. Вот почему выбрал его. Всё до банального просто: семье Ким нужен наследник. Настоящий. С прямой кровью. Ни двоюродные, ни племянники — только сын, рождённый альфой этой фамилии. Здесь это не просто вопрос продолжения рода. Это дело принципа. Дело чести. А Чимин оказался в самом центре этого шахматного поля, даже не заметив, как его туда поставили. Ну что ж... Как говорится: отдохнул и хватит. Пора включать голову. Чем быстрее он найдёт выход, тем больше у него шансов выбраться из этого на своих двоих. Желательно без потерь, без боли. Или хотя бы с минимальными.

Зайдя в комнату и плотно прикрыв за собой дверь, Чимин с облегчением рухнул на постель, закинув руку на глаза. Поспать бы немного, чтобы разгрузить голову, но пока нельзя. Рано. Сколько там времени? Почти десять? Ещё немного, и наступит время «Х». Вот после него — да, тогда можно будет выдохнуть. Всё получится. Должно получиться! Всё продумано до мелочей. Даже план «Б» имеется. Пусть и немного корявый. Он справится. Просто обязан справиться. В противном случае... Придётся долго и упорно объясняться. А объяснять там будет что. Если Намджун только узнает, сколько скелетов прячется у него в шкафу и какие из них до сих пор дышат, активно разыскивая его по всей Корее, ему конец. Даже неожиданная беременность не поможет ему спасти свою шкуру. Дурить кого-то вроде Ким Намджуна — затея рисковая и глупая. Но какой смысл сейчас об этом думать? Что сделано, то сделано. Осталось только разобраться с последствиями. И не оказаться при этом завёрнутым в саван.

— Чимин, там агентство прислало новую прислугу, — войдя в комнату, проговорил Намджун, выглядя при этом крайне разбитым и морально вымотанным. — Как ты и просил, он кореец.

— Спасибо, что всё решил, — вымученно улыбнулся Чимин, садясь на постели. А вот и то, чего он ждал. С Богом. — С местными слугами мне пока ещё сложно коммуницировать. Я им слово, а в ответ тишина и полное непонимание.

— Всё для тебя, — улыбнулся Намджун.

— Папа твой успокоился? — понимая, что избежать этой темы не получится и лучше сразу расставить все точки над «и», спросил Чимин.

— Нет, — Намджун покачал головой, мрачно. — Юнги досталось по полной. Там такой монолог был — и громкий, и длинный.

— Даже немного жаль Юнги, — нервно фыркнул Чимин. — Он мне кажется хорошим человеком. Только слишком спокойным.

— Мне тоже. Таких, как он, днём с огнём не найдёшь, — задумчиво проговорил Намджун. — Чимин, я ещё раз поговорю с отцом. Он отстанет от тебя, обещаю. Но и ты постарайся быть с ним терпимее.

— Пусть просто перестанет меня оскорблять — вот и вся моя просьба, — Чимин потер переносицу. — Это твой отец, и я готов относиться к нему с уважением. Но уважение — улица с двусторонним движением.

— Я тебя услышал, — кивнул Намджун, выглядя довольным. — Пойду немного поработаю. Нужно уладить один непростой вопрос.

— Какой? — спросил Чимин без особого интереса.

— На выходных будет званый ужин, — после паузы ответил Намджун. — Нужно кое-что согласовать.

— Не завидую, — поморщился Чимин. — Звучит как наказание.

— Да, веселья там мало, — с кривой усмешкой согласился Намджун. — Одни традиции, разговоры о деньгах... Кстати, приглашение на ужин с «плюс один».

— Умоляю, возьми Юнги! — почти умоляюще воскликнул Чимин.

— Почему? — удивлённо приподнял бровь Намджун. — Ты не хочешь выйти в свет? Там же будет весь ближневосточный бомонд.

— Я пока слишком слабо знаком с вашей культурой, — солгал Чимин с невозмутимым лицом. — Не хочу тебя подставить.

— Ошибаться — это нормально, Чимин, — прошептал Намджун, подходя ближе. — Но мне приятно, что ты заботишься о том, что подумают мои партнёры.

— А как иначе? Я же люблю тебя, — мягко протянул Чимин. — С удовольствием составлю тебе компанию в другой раз.

— Я тоже люблю тебя, Чимин, — сказал Намджун, притягивая его к себе. — Это и стало главной причиной, по которой я выбрал тебя в мужья.

— Я тебе верю.

Улыбнувшись, Намджун прижал Чимина к себе и поцеловал в губы. Его поцелуй был горячим, уверенным — властным, как шторм, накатывающий на берег, с той неумолимой силой, в которой не было места сомнению. Он целовал, словно утверждал своё право: как альфа, как муж, как человек, влюблённый до дрожи. А Чимин... Чимин это позволил. Его губы отвечали — мягко, ровно, без зова. В них не было пламени, лишь уступчивость, похожая на лёд, подтаявший от солнца, но не растаявший до конца. Омега не сопротивлялся, но и не тянулся навстречу. В этом поцелуе один горел, а другой касался краешком души — осторожно, как будто примерялся, как будто терпел. И только пальцы, лениво скользнувшие по груди Намджуна, выдавали: никакая тут не любовь, а тщательно выверенный жест, за которым не стояло ни чувства, ни желания — лишь необходимость сохранить хрупкое равновесие. И как же хорошо, что альфа этого не видел и не чувствовал. В их случае незнание действительно было благом.

— Сказать, чтобы прислуга поднялась к тебе или сам спустишься? — нехотя оторвавшись от поцелуя, прежде чем тот успел стать чем-то большим, спросил Намджун, отпуская Чимина из объятий.

— Пусть поднимется, — будто раздумывая, ответил Чимин. — Мне и твоему отцу пока лучше не пересекаться.

— Как скажешь, — понимающе протянул Намджун. — Поужинаем вместе на балконе?

— С удовольствием.

С милой улыбкой, дождавшись, пока альфа выйдет из комнаты, Чимин глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Через пару минут Тэхён, изображая нового слугу, поднимется к нему, и первая часть плана будет считаться выполненной. А дальше... Дальше дело техники. После всего, что он сегодня выслушал про себя, уходить из этого дома с пустыми руками было бы верхом глупости.

А это значит, что пора осмотреть свои новые владения. Осмотреть и выбрать то, что глазам и сердцу мило.