Тюльпаны в целлофане

Вот уже вторую ночь подряд Юнги не мог заснуть. Ни снотворное, ни любимые травяные чаи не приносили покоя. Мысли, словно встревоженные птицы, срывались с ветвей подсознания и метались по внутреннему небу, делая его всё пасмурнее и тяжелее. В душе воцарилась особая тишина — не пустая, а наполненная до краёв обидами: тонкими, ломкими, как покрытые инеем иглы сосновых ветвей. Хотелось уколоться об одну из них, как о веретено, и провалиться в долгожданный, безмятежный сон. Но такая роскошь была ему недоступна. Не до сна. Не сейчас. За каких-то сорок восемь часов всё вокруг него изменилось. Дом, в который он вкладывал душу, словно перестал узнавать его. Комната, когда-то уютная, вдруг стала тесной, воздух — густым, давящим, как немой упрёк. Даже собственное тело ощущалось чужим, будто в нём поселился тот, кого он всегда старался не замечать. Он больше не чувствовал себя хозяином — ни в этом доме, ни в собственной судьбе. Всё, что раньше отзывалось на прикосновение, словно окаменело. Даже стены, когда-то родные, молчали. Или, может, это он сам перестал верить, что они когда-либо слышали его всерьёз?

В это молчание то и дело настойчиво врывался голос свёкра — назойливый, как нескончаемая капель. Упрямый, певучий, обидно живой. «Позор», «нелепость», «непрезентабельность» — звучало снова и снова, как заевшая пластинка. Эти слова, острые, как стрелы, вонзались в спину каждый раз, когда Юнги пытался хоть немного отдышаться. А ведь они даже не ему были адресованы. Терпеть чужое раздражение, не имея права ни возразить, ни даже просто сказать — почти пытка. Изощрённая, растянутая, как вечное молчание, в котором любое слово уже дерзость. Без вины виноватый... и всё равно вынужден извиняться, сглаживать, будто сам разрушил чью-то жизнь. Эта мысль осела в нём, как пепел после пожара. Осела и монотонно душила, царапая острыми когтями нежную шею.

Юнги чувствовал себя путником, застрявшим в лодке посреди безмолвного озера, где ни берега, ни ветра. Он вглядывался в небо в поисках хотя бы одной звезды, способной ответить. Но звёзды молчали. Их свет не грел. Ему не хватало простого жеста — тихой поддержки, как ладони на плече. Хотелось, чтобы кто-то просто был рядом. Без слов, без оценок. Поделил бы с ним тишину, как плед зимой, растянутый на двоих. Но, казалось, никому не было дела. Свёкор жил в своём мире тревог, где омега был не человеком, а символом — пятном, сбоем в механизме гордости. А родители... пусть и любили, но знали, где власть. Молча встали на сторону Намджуна. Не из жестокости — из убеждения: ценен тот, кто может дать потомство. Остальное — лишь узоры на стекле. Если бы он мог... если бы родил наследника — всё было бы иначе.

Он знал это с той же болезненной ясностью, с какой знал каждую родинку на своём теле. Это знание жгло, как клеймо. Его тело, когда-то любимое и желанное, оказалось замком без ключа. В нём не было двери к продолжению рода. И это не было его виной. Но всё равно он чувствовал себя виноватым. Его заставляли чувствовать себя таковым. В мире, где любовь измеряют потомками, бесплодие звучит почти как приговор. Он больше не будет отрицать очевидное, просто примет это как данность. И не суть важно, что в этом принятии есть боль — тихая, благородная, как слеза, не успевшая скатиться. Она жила в нём. Делала его тише. Но не слабее.

Чимин... На удивление, этот омега не вызывал в Юнги ни злости, ни отвращения. Только настороженность — лёгкую, тихую, как при взгляде на тонкий лёд: не знаешь, выдержит ли. Намджун, как того и добивался свёкор, обзавёлся ещё одним красивым «украшением», по умолчанию предназначенным стать продолжением рода. Хотел ли этого сам Чимин? Кто знает. В их доме желания давно уступили место функциям. При первой же течке свёкор без сомнений потребует ребёнка — и если беременность не наступит, трагедия примет просто вселенский масштаб. Странно, но Юнги даже немного жалел Чимина. Это чувство казалось нелепым. Они ведь почти не разговаривали. При первой встрече — ни слова, при второй — только хмурые взгляды. Чимин ушёл на кухню, не дожидаясь лекции о «родословной», которую свёкор так рвался зачитать. Тот, впрочем, как по сценарию, снова схватился за сердце — демонстративно, театрально, будто перед публикой. Юнги же лишь выдохнул. Ввязываться в чужие интриги он не хотел. Не собирался ворошить грязь, которой и без него хватало.

Кого бы Намджун ни привёл в дом, факт остаётся фактом: он — первый муж. Этим титулом можно было запечатать договор, выжечь на кольце, вырезать в сердце. Всё, что появилось потом, пришло уже в его корону. Дом, тишина между словами, даже чашки — всё знало его руки. Даже двери привыкли открываться под его шаги. Если бы он захотел — джаханнам вошёл бы в этот дом не гостем, а возмездием. Но он не хотел. Ему ведь тоже здесь жить. И вопреки ожиданиям свёкра — жить, а не воевать. Воевать с Чимином? Зачем? Ради кого? Ради Намджуна? Слишком много чести для того, кто предал. Эта война ему не нужна. Слишком мелкая, слишком пустая. Он выше этого — по статусу, по опыту, по праву, выстраданному временем. И только это имело значение. Всё остальное — эмоции, страхи, бессмысленные битвы взглядов — не стоили даже мимолётного усилия. Юнги не собирался доказывать, кто здесь важнее. Не собирался мериться тенью за спиной. Он уже был. Уже значил.

А если Чимин не глуп, то и сам поймёт: прыгать выше собственной головы опасно. В противном случае найдутся и те, кто напомнит, где его место. Старики рода, в чьих глазах традиция важнее чувств. Даже свёкор перед ними бессилен. Что уж говорить про Намджуна.

Кивнув, соглашаясь со своими мыслями, Юнги даже не успел подняться с постели, как в комнату без стука ворвался свёкор. Ну конечно... зачем стучать? Весь дом и так уже в курсе, что Намджун не появлялся в их спальне с момента прибытия второго мужа. В курсе и активно обсуждает это. Первая брачная ночь, по всей видимости, затянулась. Ну и джин с ними, пусть захлёбываются своим счастьем. Ему не жалко. Главное, чтобы на глаза не попадались, и без того настроение, как мокрый пепел: тяжёлое, серое, прилипчивое.

Устало выдохнув, Юнги нехотя поднялся с постели. Простыни, тёплые и тяжёлые, будто уговаривали остаться, укрыться от внешнего мира. Он провёл рукой по лицу, стирая остатки сна, и нехотя посмотрел на свёкра, всё ещё стоящего посреди комнаты — распаренного, пышущего возмущением.

— Что-то случилось, папа? — негромко спросил он, не пытаясь скрыть своей усталости.

— Случилось, Юнги, — отозвался свёкор и тут же начал мерить комнату шагами. Его движения были резкими, как бритва по горлу. — Сколько можно спать?

— Всего начало девятого утра, — произнёс Юнги ровно, даже лицом не дрогнув. — У меня нет планов на сегодня. Вот и отдыхаю.

— А я, значит, тут себе места не нахожу! — почти выкрикнул свёкор, хватаясь за подлокотник кресла, словно нуждался в опоре не только физической, но и моральной. — А он отдыхает! Пока всё рушится!

— Так что всё же случилось? — как можно сдержаннее повторил Юнги, всем своим нутром чувствуя то, что эта сцена будет долгой.

— Этот... Этот выскочка спустился в гостиную в шортах! — всплеснул руками свёкор, побелев от возмущения. — И в рубашке, застёгнутой на две пуговицы! С короткими рукавами! Ты бы видел эти шорты! Они не то что колени — они и бёдра толком не прикрывают! Всё напоказ! И самое страшное, что ему не стыдно! Блудницы выглядят приличнее. Моё сердце этого не выдержит!

— Вы сделали ему замечание? — спросил Юнги, уже заранее зная ответ, но отрепетированный сценарий должен был идти по порядку.

— Разумеется! — фыркнул свёкор, как будто обиделся на сам вопрос. — Говорю ему: «Что это на тебе надето?» А он спокойно, будто мы с ним на прогулке, отвечает: «Пижама!»

— Ничего себе, — кивнул Юнги, исключительно приличия ради, — а Вы что?

— Я не выдержал! — продолжал тот, всё громче и эмоциональнее. — Схватил его за рубашку и говорю: «Разве ты не знаешь, как должен одеваться омега? Уважение начинается с одежды! Тело должно быть сокрыто. Это основа. Это не мода, не вкусы — это порядок, данный свыше. Это то, что оберегает нас от распада!» А он на это посмотрел на меня, как на старого дурака, и спокойно выдал: «Ваша религия и священные писания ограничивают исключительно Вас, а не меня. Как хочу, так и хожу».

— Вот это хамство, — сдержанно прокомментировал Юнги, хотя его мысли и ушли в сторону. Намджун не потребовал от Чимина пройти обряд? Не настоял на принятии основ? Почему? Это ведь всегда было обязательным. Насколько же сильно он хотел омегу, если пошёл на такое?

— Юнги, нам срочно нужно что-то делать, — выдохнул свёкор, наконец остановившись и глядя омеге прямо в глаза. Взгляд этот был тяжёлым, тревожным. — Мне уже звонили родственники. Хотят прийти в гости, познакомиться с новым мужем. А я не могу показать им... это! Ты говорил с Намджуном? Что он вообще думает?

— Нет, не говорил, — признался Юнги, не желая прибавлять лжи к и без того шаткому положению. — Ему пока не до меня.

— Это возмутительно! — топнул ногой свёкор, едва не поскользнувшись на ковре. — Сейчас же пойди и поговори с ним! Ты первый муж! Этот дом твой! Он должен прислушиваться к твоей воле!

— Он бы с вами поспорил, папа, — усмехнулся Юнги, хотя усмешка вышла бледной, как призрак старой гордости.

— Твоя гордость сейчас неуместна! — резко повысил голос свёкор. — Чем быстрее мы вразумим Намджуна и поставим на место этого омегу, тем скорее в нашем доме воцарится порядок. И вообще... — он сузил глаза, пристально вглядываясь в Юнги. — Ты ведь не глупый мальчик.

— Что вы этим хотите сказать? — голос Юнги стал жёстче, спина напряглась. Сейчас что-то будет... Как пить дать будет!

— Этот Чимин — никто. И зовут его никак, — процедил свёкор, словно выплёвывал слова сквозь зубы. — Будь ласков с Намджуном. Вбей ему в голову, что нашей семье как можно скорее нужен ребёнок. Как только эта дрянь родит — мы отправим его обратно на родину. Ребёнок, разумеется, останется с нами. Если всё сделаем правильно — Намджун будет на нашей стороне. Я в этом уверен.

— Вы хотите лишить внука папы? — не поверил своим ушам Юнги.

— Я хочу оградить наследника нашего рода от пагубного влияния инкубатора, выносившего его, — не моргнув, отрезал свёкор. — А папа у него будет. И это — ты.

Услышав ответ свёкра, произнесённый с пугающей обыденностью, Юнги замер. Казалось, всё вокруг замедлилось: тиканье часов стало слишком громким, воздух в комнате — густым и вязким, как мёд, через который трудно было дышать. Его будто толкнули в грудь, но не болью — равнодушием. Что-то внутри сжалось. Горло перехватило. Да, Чимин не подарок. Да, он чужой, чужеродный, как заноза под ногтем. Но лишить его ребёнка? Использовать его тело, а потом выбросить, будто он не человек, а сосуд, фабрика наследников? Это... неправильно. Слишком.

Юнги выдохнул резко, как после долгого погружения под воду, и на миг, всего на миг, представил другую реальность. А что, если бы на месте Чимина был кто-то другой? К примеру, Сокджин — идеальный омега, любимец семьи, предмет вечного восторга свёкра. Женись Намджун на Сокджине, от него самого тоже вот так легко бы избавились? Ответ повис в тишине, колючий, как занавес из острых игл. Он не хотел знать, но знал. Третье колесо никому не нужно. Из какого благородного рода оно бы ни было.

— Чего молчишь? — голос свёкра стал резче, терял терпение, как будто устал ждать очевидного согласия.

— Я просто... немного ошарашен вашими словами, — выдавил из себя Юнги, всё ещё медленно переваривая услышанное.

— Это жизнь, Юнги, — равнодушно пожал плечами свёкор, будто речь шла не о судьбе человека, а о старом предмете мебели. — Семья превыше всего.

— Не буду спорить, — машинально отозвался Юнги, не глядя на собеседника. Внутри него бушевала свирепая буря, но лицо при этом оставалось безупречно спокойным. Он выучил это с юности — спокойствие, как броня.

— Ещё бы ты спорил! — фыркнул свёкор, словно сам подтвердил свою правоту.

Юнги на секунду задержал дыхание, пытаясь перевести разговор, прежде чем что-то сорвётся с его губ, что нельзя будет вернуть.

— Вы уже завтракали? — тихо спросил он, не меняя интонации. — Доктор ведь велел вам не пропускать приёмы пищи. Это вредно, особенно утром.

— Нет, — поморщился свёкор. — Выпил кофе — и всё.

— Так нельзя. Я переоденусь, и мы вместе поедим в саду. На воздухе будет полезнее.

— Хорошо, — нехотя согласился свёкор. — Только сначала поговори с Намджуном.

— Как скажете, папа, — сдержанно улыбнулся Юнги, вежливо опуская глаза.

Дождавшись, пока свёкор привычно молча покинет комнату, Юнги почти с глухим стоном опустился на край постели. Не элегантно — просто сел, как мешок с костями, позволив себе хотя бы на минуту забыть о вежливости. Он уткнулся взглядом в пол, пытаясь как можно быстрее собрать мысли в кучу. Заставлять свёкра ждать — дурной тон. Все в доме это знали. Но, честно говоря, ему сейчас хотелось всего одного — не выходить из комнаты. Не сталкиваться ни с чьими взглядами, ни с чьими голосами. Ни с чьей ложью. Особенно с Намджуном. Разговор с ним — дело из разряда «лучше бы не». Как бы от него увернуться? Отсрочить? Сыграть в страдальца? Устроить показательный обморок? Мысли метались, но ничего достойного не рождалось. Вот бы ему фантазию, как у свёкра.

Тряхнув тяжёлой, словно налитой свинцом, головой, Юнги с силой провёл ладонью по лицу и уже было направился в сторону ванной, как вдруг в дверь тихо постучали. Не дождавшись ответа, один из слуг осторожно вошёл, неся в руках плетёную корзину с роскошными алыми тюльпанами. Тот поклонился, поставил цветы у постели и быстро удалился, не сказав ни слова. Тюльпаны. Ну конечно. Намджун. Уж в чём-чём, а в традициях тот педантичен до занудства. Цветы каждый день, вне зависимости от погоды, настроения и качества брака. И если раньше это трогало, то теперь — только раздражало. Вот даже интересно: а какие цветы альфа выбрал для второго мужа? Розы? Пионы? Или что-нибудь экзотическое, с каким-то символическим подтекстом? Хм... И вот зачем ему эта информация? И без того ведь тошно.

Лишь чудом сдержавшись, чтобы не выкинуть тюльпаны в открытое окно, Юнги всё-таки пересилил себя и поплёлся в душ. Горячая вода обжигала кожу, но даже она не смыла ком в горле и мутное чувство неприязни, что прилипло к груди, как мокрая ткань. Наскоро освежившись, он вытерся, не глядя в зеркало, и, натянув чистую одежду, с тяжёлым сердцем вернулся в комнату. Он ожидал тишину. Надеялся на одиночество. Но, войдя, застыл у порога: у окна стоял Намджун, задумчиво глядя куда-то вдаль, будто бы в сад, а может, просто в себя. Омега чуть слышно выдохнул. Вот что за невезенье? Похоже, разговор, от которого он так упорно хотел ускользнуть, всё-таки догнал его. И вот как тут не начать ругаться?

— Папа сказал, что ты хотел со мной поговорить, — прокашлявшись, начал Намджун и мягко улыбнулся, встречаясь взглядом с Юнги.

— Ну, раз папа так сказал... — Юнги нахмурился, перекладывая вес с ноги на ногу. — Выходит, хотел.

— Ясно, — хмыкнул Намджун, усмехнувшись чуть шире. — Это он хотел, чтобы ты поговорил со мной. Список тем и пожеланий уже выдал?

— Догадаешься с одной попытки?

— Чимин, — без колебаний произнёс Намджун, в голосе прозвучала усталость, смешанная с иронией.

— Пройтись по всему списку претензий или выделить основные тезисы?

— Можем вообще пропустить этот момент и сделать вид, что всё уже обсудили, — шагнул ближе и понизил голос, почти ласково прошептал Намджун: — Прости, мой хороший. Я должен был прийти к тебе ещё вчера. Но папа... Он буквально прилип к тебе, как банный лист. Я скучал. Иди обниму тебя.

«Я скучал». Юнги чуть не рассмеялся. Так скучал, что двое суток не вылезал из постели нового омеги? Прелестно. Просто душевная тоска.

— Есть два момента, которые ни я, ни твой отец игнорировать не будем, — сдержанно начал Юнги, проигнорировав протянутую руку. — Во-первых, внешний вид твоего омеги — это явный перебор. Полуголым по дому у нас не принято разгуливать. Это не бордель. Объясни ему, пожалуйста. Во-вторых, он до сих пор не сменил веру. Напомнить, что это обязательное условие брака?

— Хорошо, насчёт одежды — поговорю с Чимином, — осторожно кивнул Намджун, явно подбирая слова. — Понимаю, его внешний вид может кого-то смутить. Постараюсь уладить. А вот вопрос веры... Чимин категоричен. И я не стану настаивать. Очень бы хотелось не возвращаться к этому вопросу.

— В чём ещё он категоричен? — не смог сдержать язвительность Юнги.

— Ни в чём, что касалось бы тебя или папы напрямую, — спокойно ответил Намджун, слегка потирая пальцами висок, словно разговор начал утомлять и его.

— Родственники хотят познакомиться с твоим избранником, — Юнги нарочито буднично сменил тему. — Папа, как ты понимаешь, в панике.

— Это зря. На людях Чимин держится воспитанно, — отозвался Намджун, но голос его стал чуть жёстче. Так очевидно устал оправдываться.

— А его семья? — Юнги хотел закончить разговор, но вопрос всё же выскользнул. — Они не стремятся познакомиться с теми, кому отдали своего сына?

— У Чимина только младший брат, — после короткой паузы признался Намджун. — Он учится в Америке, приедет в следующем месяце.

— И много ты об этом брате знаешь?

— Его зовут Чонгук. Он на два года младше Чимина, — коротко ответил Намджун.

— Негусто, — пробормотал Юнги, сверля взглядом пол.

— Юнги, оставь паранойю папе, — вдруг мягко, почти умоляюще, сказал Намджун и осторожно взял его за руку. — Ты мой муж. Я люблю тебя. Только это имеет значение. Поверь, Чимин не повлияет на нас. Мы — семья.

— Конечно, — фыркнул Юнги, выдернув руку из его ладони. — Пошли. Папа, как ты догадываешься, уже ждёт нас на завтрак. У твоего Чимина есть все шансы сразить его своими манерами.

Улыбнувшись альфе едва заметной, почти механической улыбкой, Юнги разгладил невидимые складки на рубахе, скорее для того, чтобы занять руки, чем ради внешнего вида, и поспешил выйти из комнаты. Воздух рядом с Намджуном казался душным, словно в замкнутом пространстве, где каждое слово эхом отдаётся под рёбрами. Находиться наедине — невыносимо. Слушать, как альфа врёт, глядя в глаза, — вдвойне. И как только он сам раньше этого не замечал? Как жил под одной крышей с таким... лицемером? Годы — бок о бок, в доверии, в любви — как ему казалось. А теперь всё рушилось, и омега словно наяву чувствовал, как острые обломки предательства царапают изнутри.

Сдерживая гул поднимающегося гнева, он торопливо направился вниз по лестнице, шаг за шагом стараясь привести себя в порядок. Но стоило им с Намджуном подойти ближе к гостиной, как из-под арки донеслись громкие, наэлектризованные голоса.

— Вы не имеете права так со мной говорить! — воскликнул Чимин, и в его голосе звенела ярость, обида и уязвлённое достоинство. — Я не вещь! Не дичь, которую нужно дрессировать!

— Ты гость в этом доме, мальчик! — резко бросил свёкор, и голос того, обычно сдержанный, теперь звучал как раскат грома. — А значит, обязан уважать его правила! Или тебе этого в твоём доме не объяснили?

— Мне объяснили, что уважение нужно заслужить, — выплюнул Чимин, не отступая.

Юнги замер на ступеньке, сжав перила так, что побелели костяшки пальцев. Его взгляд метнулся к Намджуну. Тот вздохнул и прикрыл глаза, как будто на миг хотел исчезнуть или хотя бы отмотать всё назад. Но куда там! Такие чудеса даже состоянию их семьи не под силу.

«Отлично», — с горечью подумал про себя Юнги. — «Прекрасное утро. Просто райская семейная идиллия».

Но вслух сказал лишь:

— Похоже, завтрак сегодня будет... незабываемым.