Тюльпаны в целлофане

Просыпаться этим утром было особенно тяжело. Не от похмелья, вчера Намджун, вопреки своей многолетней привычке, даже не прикоснулся к вину. Хотя желание залить всё горьким терпким глотком было почти физическим: пальцы сами нащупывали горлышко бутылки, словно ищущие спасения в привычной слабости. Но он сдержался. Не из добродетели, нет — просто понимал: утро должно быть ясным, как поле после грозы. Его разум обязан был оставаться трезвым, иначе сдвинется ещё один камень в и без того хрупком фундаменте семьи. Он находился в самом центре урагана, в глазу бури, где всё мнимо спокойно, но стоит сделать шаг, и тебя разорвёт на части. Его поступок был не просто ошибкой — он стал взрывом, ядерным ударом по их размеренной, пусть и неидеальной, жизни. Дом, ещё недавно наполненный рутиной, запахами чая и тихими голосами, теперь напоминал покосившуюся декорацию. Всё ещё стоит, но внутри — пустота и гарь. И он это знал. Такие трещины не зарастают, они лишь углубляются с каждым днём, напоминая о себе занозами в самых чувствительных местах.

Приводя в дом второго мужа, Намджун не строил иллюзий. Он не ждал от отца восторгов, а от Юнги — мягких слов и понимания. И всё же глубоко внутри теплилась глупая надежда, как свеча в подвале, что, может, обойдётся. Что все примут неизбежное с достоинством. Что не будет ни крика, ни ледяного молчания, ни презрения, застывшего в каждом взгляде. Он ошибался. Отец был великолепен в своей ярости: говорил громко, театрально, хватался за сердце, как старый актёр в трагедии о падении династии. А Юнги... Юнги не закатывал глаз, не кричал, не плакал. Он сказал лишь пару фраз. Но в этих словах — в их ровной пустоте — звучал приговор. В его взгляде не было ни слёз, ни упрёка. Только ровная, звенящая тишина. Та, что остаётся после взрыва. Та, что больнее любых слов. И почему-то именно эта тишина рвала Намджуна на части, заставляя его чувствовать себя предателем. Не только по факту, но и по сути.

Однако альфа не винил мужа. Он просто не имел на это права. Ведь знал: в этой драме палачом был именно он. Подлый, сдержанный, хладнокровный — нарушив клятву, что сам же произнёс, клянясь в вечной любви, и которую Юнги принял как закон, как истину, что не подлежит сомнению. И всё же он её предал. Скрывал, увиливал, лгал молчанием. А потом просто поставил перед фактом, холодно, почти официально: в их доме теперь будет ещё один омега. Ещё один человек. Ещё один брак. Новая реальность, которую никто не просил, но все были брошены, как в холодный океан — без спасательных кругов. Теперь последствия накрывали его, как пыльная лавина, не оставляя ни воздуха, ни выбора. Намджун понимал: назад пути нет. Есть только вперёд — по битому стеклу, по гнилым доскам треснувшего дома, в котором ещё теплится жизнь. Вернуть всё к прежнему — задача из разряда невозможных. Но он должен попытаться. Просто обязан. Такой у него крест — нести всё на себе, даже то, что сам же и разрушил.

Дом нужно восстановить. Семью — сшить по шву. Папа... Папа рано или поздно примет Чимина. Со скрипом, с болью, с проклятиями, но примет. Переступит через свою гордыню, через предрассудки, через родовое древо, которое так боится чужих «неблагородных» ветвей. А Юнги... Юнги простит. Обязательно простит. Поймёт. Он ведь умный, тонкий, благородный. Омега обязательно увидит в этом не измену, а стратегию. Уловку ради спасения рода. Второй брак — не прихоть, не слабость, а необходимость. Им нужен наследник. Срочно. Пока не поздно.

Сев на край кровати и устало оглядевшись, Намджун провёл ладонями по лицу, словно надеясь стереть из памяти прошедший вечер. Комната была пуста, но гудела тишиной, как колокол. Чимина рядом не было, и в этой внезапной пустоте впервые проскользнуло не облегчение, а тревога. Он всеми силами попытался не думать. Не думать, не анализировать, насколько сильно он лукавит, когда говорит себе, что это всё необходимость. Вынужденная мера. Удобная маска. Да, для родственников, друзей и деловых партнёров всё именно так и выглядело. Но не для него. Сам он знал, знал, что никакая это не стратегия. Это — страсть. Пожар, что давно вышел из-под контроля. Он любил и любит Юнги. Это не подлежит сомнению. Любит, как любят ясное небо, прохладу фонтанов и аромат цветов на закате. Но Чимин... Чимин срывал с него покой, как сдирают старый пластырь с ещё кровящей раны — резко, без предупреждения, оставляя после себя жгучую, обнажённую боль. Его присутствие, как вспышка неона в храме. Омега разрушает ритм, нарушает правила, смотрит прямо в душу и улыбается так, будто знает всё.

Чимин — его падение, его хаос. Юнги — порядок, якорь, молитва. Один — как искусство, как изысканная рукопись, каждый штрих которой говорит о любви. Другой — как клип в наушниках на полной громкости: дерзкий, слишком яркий, слишком живой. И он, Намджун, каким-то образом оказавшийся между ними — разодранный, поломанный, жадный до обоих. Он не выбирал. Просто прыгнул в них двоих, в своё проклятие, в свою гибель. Погрузился на самое дно своей похоти и всплывать на поверхность больше был не намерен. Зачем? Ему и тут хорошо.

А ведь если задуматься, оба его знакомства с омегами были удивительно похожи — словно два стиха, написанных разными почерками, но одной рукой.

В то утро, когда он впервые увидел Юнги, ехать на охоту ему совсем не хотелось. Всё внутри сопротивлялось, тело было уставшим, а разум просил покоя. Но Намджун взял себя в руки, оседлал своего породистого жеребца и выдвинулся на охотничьи угодья, где судьба уже приготовила для него не добычу, а откровение. Он заметил Юнги почти сразу — тонкая фигура в лёгкой одежде, словно сотканной из утреннего тумана, тёмные, как чернила на рисовой бумаге, волосы мягко отражали солнце, а глаза... Глаза были глубокими, как колодец посреди пустыни, они хранили в себе жажду и обещание. Юнги стоял неподалёку, будто забытая мечта, материализовавшаяся из детских фантазий о том, каким может быть идеальный омега.

Намджун едва ли осознал, как натянул поводья и остановил коня. Всё было не действием — порывом. Инстинктом. Молнией. Он спешился, подошёл и с улыбкой, в которой больше дрожи, чем уверенности, протянул букет алых тюльпанов. Где он взял те цветы, теперь уже и не вспомнить, да это и неважно. Рядом с Юнги всё теряло значение. Букет казался ничтожным, как простая свеча рядом с утренним солнцем. Он ждал — взгляда, слов, может быть, хоть кивка, но омега молча поправил волосы, легко, как будто ветер провёл рукой по струнам арфы, и исчез, оставив после себя только аромат весны и ощущение, будто внутри что-то заколосилось.

Он остался стоять ни живой ни мёртвый с букетом в руках и сердцем, сбившимся с ритма. Тогда-то он и понял, что пропал. Понял, что будет ждать столько, сколько потребуется. И дождался ведь. Спустя долгие месяцы ухаживаний, ритуальных подношений в виде цветов, писем и взглядов, пряча в них нежность, он-таки услышал заветное «да», сладкое, как мёд, тёплое, как первая заря над песками. Он обрёл бриллиант, заполучил в свои руки грациозного, воспитанного, целомудренного Юнги. Заключая брак с ним, Намджун был уверен: это навсегда. Он поклялся и в эту клятву вложил всё своё имя, душу и плоть. И, быть может, всё так и было бы, не случись однажды того самого утра в Сеуле.

Он сменил отель случайно — бронь в привычном месте сорвалась, и он, чертыхаясь, выбрал ближайший к офису. Весь в работе, в документах, в заботах. Тогда он ещё не знал, что пересечёт черту. Буквально. Он налетел на Чимина, невысокого, миниатюрного омегу в форме отеля, в коридоре. Столкновение вышло жёстким и грубым. Намджун был погружён в документы, не заметил, как зашёл за угол и задел его плечом так сильно, что тот буквально отлетел в сторону, болезненно ойкнув, как листок, сдутый с дерева бурей. Голос омеги звенел, как натянутая струна, тонкий, звонкий, почти обидчивый. Так судьба, не спросив разрешения, втянула его в ещё один роман. Но совсем не похожий на первый.

Подбежав к омеге и тут же принявшись извиняться, Намджун на мгновение даже потерял связь с реальностью, посмотрев вблизи на хмурое лицо горничного. Омега был поистине прекрасен — не напоказ, не вычурно, а тихо и тревожно, как белая лилия, затерянная в букетах из грубых трав и колючек, — утончённая, ранимая и упрямо живущая наперекор обстоятельствам. По глазам омеги он тут же безошибочно понял: сказать тот хотел много и нецензурно. Глаза метали молнии, а губы были плотно сжаты в тонкую, почти презрительную линию. Но рот молчал. Отель ведь был из элитных — одно неосторожное слово клиенту, и прощай форма, бейдж и завтрашний день. Чимин вынужденно промолчал. Почти демонстративно нехотя принял предложенную помощь, потёр ушиб и лишь затем, сжав зубы, буркнул нечто похожее на извинение, быстро подхватил швабру и почти бегом скрылся в конце коридора. Оставив после себя не только лёгкое раздражение и звон в ушах, но бейджик. Пак Чимин. Имя прилипло к его памяти, как кусочек фольги к пальцу после карамели.

Чимин убежал, как Золушка, а Намджун остался. Не с туфелькой, а с внезапным чувством потери. Он старался не вспоминать об омеге. Сдерживал себя из последних сил. Уговаривал, что это всё ерунда. Мимолётное увлечение. Он взрослый, женатый человек, у него есть Юнги, его опора, его обет. Никаких чувств незнакомый омега не мог в нём вызвать. Но в ту ночь сон его покинул. Совсем. Потому что память вновь и вновь возвращала ему не лицо, не голос, а аромат.

Чимин пах просто невероятно, смесью белой лилии и жёлтого тюльпана. Намджун затруднялся так сразу ответить, был ли это аромат самого омеги или же парфюм. Но как же этот запах тому подходил! Белая лилия приносила утончённую, чистую и нежную сладость с лёгкой пудровой бархатистостью, а жёлтые тюльпаны добавляли солнечный, свежий шлейф. Вдыхая этот запах, альфе казалось, будто он попал в весенний сад, полный первоцветов и свежего воздуха, где цветы говорят громче слов. Даже привычный аромат Юнги — фрезия, благородная, как стихия дождя — никогда так не пьянил.

Он должен был забыть. Но не смог.

Вторую встречу он устроил сам. Чимин этого никогда не узнает, но за тем стояла целая команда. Всё, что было нужно, — имя, а дальше — дело техники и денег. Он заранее знал, что, поднимаясь на свой этаж, откроет дверь и увидит омегу. Увидит и не уйдёт. Чимин неторопливо перестилал постель. Его движения были размеренными, почти церемониальными, как у танцора, повторяющего знакомую партию. Завидев клиента, он ровно улыбнулся, поклонился и пообещал закончить уборку за пять минут. Альфа кивнул. И остался.

Перед ним стоял омега — низкий, миниатюрный, словно выточенный из тонкого фарфора, но с той же дерзкой искрой в глазах, что и в коридоре. В его чертах не было ничего восточного: ни в линии носа, ни в мягком изгибе губ, ни в плавности мимики. И дело было не только в цвете кожи или нестандартной внешности. Омеги Востока обычно скрыты — за тканями, манерами, стыдливой сдержанностью. Чимин же был совершенно другим. Свободным, как ветер в песках. Почти вызывающим, таким, словно смотрел сквозь, а не прямо. Его дерзость звучала не в словах, а во взгляде. В подбородке, упрямо поднятом вверх. В ключицах, что будто нарочно выскальзывали из-под воротника. О, эти ключицы. Как изваянные из мрамора. Линия шеи — чистая геометрия искушения. Намджун не сводил глаз и не пытался скрыть своей заинтересованности. Он буквально пил этот образ, ловя каждый жест, каждый поворот головы.

На его фоне Чимин казался таким маленьким. Скала и подснежник. Грубая сила и весеннее чудо. Контраст, от которого мурашки бежали по спине. Но всё портило одно: Чимин не проявлял к нему ни малейшего интереса. Ни тени флирта. Ни взгляда исподтишка. Ни случайного сбоя дыхания. Он был вежлив, холодно-профессионален и абсолютно равнодушен. Словно рядом не самый влиятельный альфа своей страны, а просто очередной клиент. И именно это равнодушие вонзилось в Намджуна под кожу. Именно оно зацепило. Потому что он привык — его замечают. Привык чувствовать притяжение. Но не здесь. Не с этим омегой. И это, чёрт возьми, только подогревало интерес.

С Юнги же всё было иначе. Между ними сразу возникла тихая, утончённая тяга — почти литературная по своей сути. Не вспышка, не страсть с первого взгляда, но что-то гораздо глубже. Что-то, в чём было место и уважению, и восхищению, и той самой искренней симпатии, которая не нуждается в словах. Она прорастала в паузах между репликами, в лёгких взглядах украдкой, в деликатных жестах — почти неосознанных, почти случайных, но оттого только значимее.

Контраст между равнодушием Чимина и симпатией Юнги ощущался, как смена времён года — резкая, неумолимая, до дрожи в костях. И от этого Намджуна вело с двойной силой. Как будто кто-то выдернул его из привычной весенней ласки и окунул в осенний ветер, холодный и равнодушный. Юнги тянул к себе мягко, словно старинная музыка на виниле. Чимин же привлекал своей неприступностью, как картина за стеклом, которую нельзя потрогать, но от которой невозможно отвести глаз. Это и подкупало его.

В какой-то момент, будто подтверждая его ощущения, Чимин, закончив работу, сложил постельное бельё и молча ушёл. Даже не оглянувшись. Ни одной лишней эмоции. Ни тени на лице. Просто исчез, как будто и не был здесь вовсе. Альфа остался стоять один в пустой комнате. Нервный, поражённый. Почти обманутый — не действиями, а их отсутствием. Ему хотелось хотя бы крошечной искры, взгляда, намёка на взаимность. Но вместо этого — только тишина и лёгкий, растворяющийся в воздухе аромат лилии и жёлтого тюльпана. Он так надеялся, что омега хоть мельком покажет интерес. Узнает, кто он. Ведь не знать — невозможно. Вся гостиница гудела. Такие гости — на вес золота. Но Чимин будто нарочно отстранился, будто сам Намджун — всего лишь имя в списке гостей, слишком громкое, чтобы быть интересным. Обидно, однако.

Пока все кругом проявляли к нему нешуточный интерес, Чимин вальсировал сквозь свою жизнь так, будто был единственным светлым пятном в мире чёрно-белого кино. Редкие улыбки омеги были словно солнечные блики на воде — случайные, неуловимые и всё же отчаянно желанные. Одну из таких омега без зазрения совести подарил дубайскому шейху, и Намджуна это довело почти до белого каления. Чем этот глянцевый клоун мог быть лучше него? Он моложе, красивее, влиятельнее — и, разумеется, несравненно богаче. Как Чимин мог этого не замечать? Если омега столь слеп к очевидному, он с удовольствием откроет ему глаза. Мягко, но безапелляционно. Пусть Чимин узнает, кто здесь настоящий хозяин игры.

Всего один звонок, и шейх ожидаемо исчез с радаров. А Намджун... Намджун окончательно превратился в сталкера. Он дышал следом за Чимином. Узнав от своего «секретаря», что омега направился в ночной клуб, альфа мчался туда, как полицейский пёс по горячему следу. Найти Чимина оказалось проще простого — он сиял в зале, как прожектор, выхватывающий внимание из любого угла. Узкие чёрные брюки сидели как влитые, причёска была вызывающей, макияж — почти дерзким, а чёрная майка с открытой спиной явила миру татуировку, как запретный фрукт. Он был воплощённой провокацией и одновременно искусством и вызовом. В ту ночь Намджун буквально выбросил совесть за окно. Он покупал омеге всё, чего тот ни пожелает, как зачарованный, не отводя глаз.

Чимин принимал дары с ленивой, почти царственной неохотой, так, будто одалживал внимание, а не получал его. И это лишь сильнее разжигало азарт, превращая погоню в охоту. А как он пил! Не просто вливал в себя шоты — каждое движение напоминало таинственный ритуал, полночный обряд, в котором алкоголь был лишь поводом, а зритель — жертвой. А как он танцевал! Словно весь смысл его жизни заключался в этих ритмах, в изгибах тела, в сбоях света. Не сдержанно, не утончённо, а вызывающе, с дьявольским удовольствием. Юнги не смог бы выпить и двух стопок. Даже одна оставила бы след на его ровном дыхании. Юнги не танцевал. Он слушал музыку, он думал под неё. А Чимин же жил ею. Двигался, будто знал, что за ним смотрят, будто всё делалось нарочно для кого-то конкретного. И от этого становилось только жарче.

Когда под утро Чимин исчез, не оставив и взгляда на прощание, Намджун остался наедине с пустыми руками и расплавленным рассудком. Его гордость была растоптана, а желание — раздразнено до боли. Всё, что омега обронил напоследок, был пьяный полушёпот о сумке «Биркин». Мечта? Намджун запомнил. Омега ушёл, а он остался с новой миссией. Пока его виски стучали от похмелья, его люди штурмовали бутики в поисках нужного цвета, нужной формы — идеально роскошной капризницы.

Два дня спустя он, играя в равнодушие, «случайно» повстречал Чимина возле бара. Сумка в руках, улыбка на губах, взгляд — с той самой дозой холода, за которым прятался интерес. Завёл разговор, увёл в сторону, вручил подарок, пригласил выпить. И Чимин, к его удивлению, согласился. То ли ради сумки, то ли просто по настроению. Вечер вышел на редкость лёгким. Омега улыбался, искрил в разговоре, чуть флиртовал. Под конец — поцелуй. Не в щёку, не мимолётный жест приличия. Настоящий, с жаром, с влажностью, с языком. Намджун ехал домой с мучительным стояком и ощущением, что вся его жизнь только что хрустнула под ногами, как лёд весной.

Дальше всё пошло по накатанной. Ещё несколько встреч, ещё больше поцелуев. Голова кружилась, а совесть, как старая лампа, мигала и гасла. Где-то там, дома, Юнги занимался суррогатным отцовством, папа всё чаще напоминал, что без наследника — никуда. А Чимин... Чимин ничего не просил. Не требовал. Не оценивал. С ним можно было быть настоящим — расслабленным, живым, неидеальным. С Юнги нужно было держать планку, соответствовать, соответствовать и снова соответствовать. И Намджун это уважал, даже любил. Но рядом с Чимином... Можно было смотреть плохие фильмы и есть чипсы в кровати. И быть за это не осуждённым.

Сидя в неприлично дорогом ресторане, среди хрусталя и шелеста белоснежных скатертей, Намджун не сводил взгляда с Чимина. Тот ел с ленивой грацией, словно хитрая кошка, пригубляющая молоко из тонкого фарфора. Ни одного лишнего движения, никакой суеты — всё неспешно и так чарующе. В этот момент, словно находясь под гипнозом, Намджун вдруг осознал: он не знает, чего хочет. С Юнги всё было понятно. Чётко, чисто, логично. Тот был идеален — уважаемый, воспитанный, с безупречным вкусом и тем спокойным светом в глазах, который так легко принять за любовь. Омега для жизни. Омега для будущего. Омега, с которым не страшно стареть. А Чимин... Без диплома, с улицы, яркий, вульгарный, обнажающий ключицы, словно это вызов. Слишком любит деньги, точно не невинный. Сколько альф прошло сквозь его постель? Никто не скажет. И всё же — он здесь. Напротив. Пахнет вызывающе дорого. И улыбается так, будто знает, что губителен. Знает — и этим гордится.

Он мог бы остановиться. Ещё мог. Пока всё не зашло слишком далеко. Пока между ними не было ничего, кроме поцелуев, пока он может — пусть с трудом — смотреть Юнги в глаза. Нужно остановиться. Нужно... Но тело продолжало сидеть напротив Чимина. А душа — падала. Без парашюта. С той самой высоты, где заканчивается здравый смысл и начинается наваждение.

— Смотри, какой милый карапуз, — Чимин весело ткнул пальцем в новых гостей ресторана, тем самым вырвав альфу из топкого болота его мыслей. — Щёчки у него такие забавные, прямо смешные.

— Ты любишь детей? — отложив приборы и мгновенно напрягшись, спросил Намджун, пытаясь прочесть его взгляд.

— Да, — непривычно мягко улыбнулся омега. — Если когда-нибудь выйду замуж, обязательно рожу минимум троих.

Трое детей? Ему бы так. Из перечисленного у него пока есть только один пустующий детский уголок в доме и ворох несбывшихся надежд, спрятанных за дорогими шторами. Юнги даже одного родить не смог. И сколько бы Намджун ни говорил себе, что любит мужа таким, какой он есть, — эта трещина в фундаменте их семьи звенела в тишине всё громче. Он старался поддерживать, защищать, быть опорой, как обещал. Но под кожей всё равно жила неудобная, непрошеная мысль: это проблема. Не просто неприятность, не досадный сбой — настоящая пробоина в их будущем. Суррогатное отцовство? Да, логично, надёжно, обёрнуто в юридические бумаги и политкорректность. Но кто сотрёт шёпот за спиной? Кто переубедит мир в том, что «пробирочный» ребёнок — такой же наследник, как и тот, что родился из тела омеги рода?

Об этом невозможно не думать, особенно когда рядом сидит Чимин. Яркий, свободный, чувственный. Пахнущий лилиями и свежими тюльпанами. Омега, в котором текла кровь жизни, а не страх потерь. Чимин мог родить. Это ощущалось не логикой, а кожей. Омега казался тем, у кого в венах текла сама возможность продолжения. Да, папа будет в ужасе. Зять из простолюдинов, да ещё и иностранец! Такой союз ударит по их фамилии, как кислотный дождь по мрамору. Но какая, в сущности, разница? У него свой взгляд на мир. Своя семья. Свой выбор. А Чимин... Чимин ему нравится. Больше, чем просто нравится. Он смотрел, как ловко омега подцепляет десерт ложкой, и в груди разрасталось странное чувство — смесь желания, собственности и какого-то странного умиротворения, будто он, наконец, оказался там, где должен быть.

Ночь после ужина они провели вместе. Во всех смыслах, что только можно вложить в это словосочетание. То была ночь, которую не озаряли звёзды, но воздух в ней искрил от жара, тяжёлого, как пряный дым. Порочная, до дрожи в пальцах, до хрипоты в горле, до следов на коже, не смываемых ни утренним душем, ни совестью. Чимин не был застенчивым лепестком, опущенным в ладони. Нет. Он был пламенем, под которым Намджун сам подставлял ладони, зная, что обожжётся. Ни намёков, ни стеснительных полутонов. Всё происходило открыто, словно сцена из запретного спектакля, который идёт лишь один раз — и только для него. Омега вёл, провоцировал, искушал. То было не просто сближение, а ритуал падения, где каждый вздох звучал как вызов, каждый жест был признанием в развращающем наслаждении. Ни намёка на невинность — лишь глянцевая, красиво поставленная порочность, от которой сносит крышу.

И в какой-то миг, когда всё растворилось в приглушённом свете номера, в еле сдерживаемых звуках и чужом тепле, Намджун понял: он окончательно потерян. Затянут в эту трясину, сладкую, безумную, запретную. И возвращаться назад уже некуда. Чимин станет его. Родит от него. Это было не решением — инстинктом, дикостью, первобытной пометкой на теле другого, от которой теперь ничем не отмыться.

Проснувшись на рассвете, когда тени ещё мягко лежали на постели, а воздух казался тёплым и обещающим, Намджун ожидал утренней нежности, медленных, ленивых поцелуев, ласковых касаний, той интимной магии, которая рождается между телами, ещё не проснувшимися полностью, но уже стремящимися друг к другу. Он представлял себе томный шёпот, переплетённые пальцы, слипшиеся ресницы и дыхание, пахнущее ночью. Но вместо этого получил холодную спину и суету. Чимин метался по комнате, ловко застёгивая рубашку, проклиная при этом свой будильник. Омега не останавливался даже на полсекунды, чтобы просто взглянуть на Намджуна, взглянуть на того, кто ещё несколько часов назад держал его за талию и неистово ласкал везде, куда только мог дотянуться. Это злило, это возмущало. Хотелось банального внимания и нежности.

И именно поэтому, натянув на лицо спокойствие, как маску, он решил: с этим нужно заканчивать. Пора расставить все акценты. Пора обозначить, кто в этой истории главный и в чьих руках будут правила.

— Чимин, нам нужно серьёзно поговорить, — хрипло выдохнул Намджун, перехватив омегу за запястье чуть сильнее, чем следовало. — Присядь.

— Да что такое? — раздражённо дёрнувшись, выпалил Чимин, нервно глянув на часы. — Я опаздываю.

— Я женат, — сразу перешёл к сути Намджун, прекрасно понимая, что долго омегу на месте не удержит. Каждая секунда сейчас стоила как сотня слов.

— Я в курсе, — отозвался Чимин так спокойно, будто они обсуждали погоду, слова прозвучали с ледяной ясностью, без сантиментов, без намёков. — Не волнуйся, всё, что произошло в этом номере, тут и останется. Мы отлично провели время, но никаких видов я на тебя не имею. Просто секс.

— Зато я на тебя виды имею, — тихо, почти устало проговорил Намджун, потирая переносицу, будто пытаясь сдержать бурю в собственной голове.

— Любовником в Корее решил обзавестись? — Чимин приподнял бровь, криво усмехнувшись. — Так я не самый лучший вариант. Сидеть и терпеливо ждать твоего возвращения я не буду.

— И не нужно, — снова выдохнул Намджун, голос стал глубже, твёрже. — В моей стране альфе разрешено иметь несколько мужей.

— Прости, что? — на лице Чимина отразилось настоящее изумление, граничащее с недоверием. — Хочешь из меня второго мужа сделать?

— Именно, — кивнул альфа, ни на миг не отводя взгляда.

— Ты с головой вообще не дружишь? — рыкнул Чимин, злобно метнув в него взгляд. — Я не собираюсь выходить за тебя замуж, не собираюсь менять веру и тем более не собираюсь надевать паранджу. Давай на этом закончим. Ты слишком высокого мнения о своём члене.

— Причём тут вера и паранджа? — голос Намджуна поднялся сам собой, срываясь на полутон между злостью и отчаянием. — Ничего менять не придётся. Да, такой момент действительно есть, но кто ему сейчас следует? Про паранджу вообще переживать не стоит. Мой муж не покрыт — это так, тебе к сведенью.

— Намджун, я не хочу замуж, — сухо бросил Чимин, вырывая руку из его пальцев. — Не звони мне больше.

Смотреть, как омега уходит, было почти физически больно. Так, будто из груди вырывали что-то важное, острое, живое. Но Намджун остался на месте. Не бросился вдогонку, не окликнул. Он только сжал кулаки, великодушно давая Чимину время обдумать, остудить эмоции, взвесить всё. Так будет правильно. Омега всё равно выйдет за него. Намджун даже не сомневался в этом. Всё уже им решено, осталось лишь воплотить задуманное. Немного настойчивости, немного контроля, и всё получится. Он прекрасно знал, как это делается. С Юнги ведь получилось. Получится и с Чимином. Пусть тот ещё борется, делает вид, что свободен — альфа уже чувствовал: этот бой он выиграет.

— О чём задумался? — негромко спросил Чимин, входя в спальню, пропитанную едва уловимым ароматом белых лилий и природным запахом альфы.

— Вспоминал, как после нашей первой ночи ты отказался выйти за меня замуж, — усмехнулся Намджун, откинувшись на подушки и не сводя взгляда с омеги. До чего же тот прекрасен: грациозный, как ночной мотылёк, с дерзкой походкой и тем самым прищуром, от которого до сих пор сбивается дыхание. — И вот ты тут.

— Тебе просто повезло, — лениво бросил Чимин, скользнув по комнате, как по сцене, и остановившись у зеркала.

— Я просто умею хорошо убеждать, — с усмешкой парировал Намджун, облокотившись на локоть.

И ведь он почти не лгал. После того самого отказа он действительно не дал омеге ни дня покоя. Почти три месяца — как осенняя непогода, серый дождь из заботливых слежек и проливных напоминаний о себе. Его люди были повсюду, как тень, от которой не сбежать: улицы, кафе, работа, даже книжные магазины. Куда бы ни пошёл Чимин — он знал. И Чимин знал, что он знает. Между ними возникла тонкая, прозрачная, почти маниакальная сеть напряжения, где каждый шаг был предсказуем и наполнен молчаливым вниманием.

А потом — тишина. Омега исчез. Растворился, как пар в морозном воздухе, не оставив и следа. Две недели молчания. Две недели, которые длились, как вечность на донышке бокала, в котором давно выдохлось вино. Ни звонка, ни письма, ни шороха. Альфа сходил с ума по-тихому, красиво, как принято у людей, привыкших держать лицо. А потом — глухой стук в дверь среди ночи. Чимин стоял на пороге с мятой сумкой и словами, от которых перехватило дыхание: «Я выйду за тебя». Он не стал задавать вопросов. Не тогда. Не в ту ночь. Радость была такой яркой, что ослепляла любые сомнения. Хотя... возможно, стоило. Тревожные звоночки в поведении омеги были слишком очевидными. Но тогда он предпочёл списать всё на волнение и нервы.

Теперь же Чимин стоял перед ним в его доме — не гость, не призрак, не мимолётное наваждение, а реальность, живая, дышащая, неотъемлемая. И не просто стоял — он принадлежал ему. На законных основаниях, по брачному документу, по судьбе. От этого знания Намджуна охватывала такая сильная эйфория, будто он покорил самый высокий пик, где воздух редкий, а сердце бьётся так громко, что заглушает весь остальной мир.

— Слушай, а чем муж твой гасится? — хмуро поинтересовался Чимин, выглянув в окно и задумчиво прикусив губу.

— Гасится? — переспросил Намджун, не сразу поняв, к чему это. — В каком смысле?

— Ну, твой папа его с утра прессует, а тому хоть бы хны, — поморщился омега. — Спокойный, как удав под анестезией. Это что — травка, таблетки, медитация или тайная мантра?

— Это суперсила Юнги, — хмыкнул Намджун, не удержавшись от усмешки. — Я ни разу не видел, чтобы его кто-то вывел из себя. Какое бы безумие ни творилось вокруг, он — кремень. Вроде тонкий, изящный, но при этом из него даже искра не высекается. Просто невозмутимый до мозга костей.

— Однако, — присвистнул Чимин, склонив голову набок. — Я, когда в поисках кухни вниз спустился, он даже в лице не изменился. А вот твой папа — сразу за сердце, драматично, как в дешёвой опере.

— Не бери в голову, — усмехнулся Намджун. — Папа скоро остынет. Его пафосные штормы недолговечны, главное — переждать первый шквал.

— Очень на это надеюсь, — протянул Чимин, закатывая глаза. — Как же у вас тут жарко! Я буквально плавлюсь!

— Так песок же вокруг, — улыбнулся Намджун. — Хочешь горячего чая?

— Горячий чай в такую жару? — на глазах помрачнел Чимин. — Ни за что! Давай лучше виски со льдом.

— У нас в стране алкоголь под запретом.

— Но у тебя же виски есть?

— Есть, — утвердительно кивнул Намджун. У него всё есть.

— А лёд?

— Тоже.

— Отлично! Шуруй за виски.

Послушно поднявшись с постели, Намджун потянулся всем телом, как медведь после долгой спячки, и, решив не спорить, обнял омегу со спины и уткнулся носом в тёплую шею. Его ладони ловко скользнули по бокам Чимина, а голова легла на плечо, будто он пытался отпечатать этот момент на коже. Они оба посмотрели в окно. Там, во дворе, Юнги терпеливо поил отца травяной настойкой, восседая на скамейке, как статуя Будды в обличии утончённого омеги. Лицо — непроницаемое, взгляд — ясный. Ни раздражения, ни усталости, ни даже иронии. Только тихое, как ветер в бамбуковой роще, смирение. Казалось, Юнги мог бы выстоять даже ураган, не потеряв складки на халате.

Чимин так точно не смог бы. Да и не захотел бы, если быть честным. Омега был другим — ярким, как фейерверк, непредсказуемым, как летняя гроза, и нетерпеливым, как пламя, которое нельзя держать на ладони. Он был создан для того, чтобы сиять, а не терпеть. Для поцелуев под дождём, а не разговоров с капризным тестем. Поморщившись от солнца, пробившегося сквозь облака, Намджун нехотя вспомнил, что через неделю — званый ужин. Важный, с влиятельными людьми, где каждое слово — как ход в шахматной партии. И приглашение с сухой надписью «+1» уже давно лежит в ящике стола, прожигая совесть, как сигарета обивку кожаного кресла. Пойти одному невозможно. А значит, одного из омег придётся оставить дома. Осталось только решить, кто именно это будет. Только вот как выбрать между дыханием и сердцебиением?

— Что там с виски? — хихикнул Чимин, потеревшись щекой о голову альфы. — Мне всё ещё жарко.

— Иду, мой господин, — кивнул Намджун, нехотя выпуская омегу из своих объятий. — Сейчас всё будет!

Решения чаще всего рождаются в простых вещах, в тех маленьких жестах, что говорят больше слов. Время ещё есть. Он обязательно найдёт выход из этой непростой ситуации. Найдёт так, чтобы оба омеги остались довольны, чтобы никто не остался в тени. А пока он позвонит секретарю и попросит того заказать две корзины тюльпанов. Алые — для Юнги, страстные, глубокие, как верность того, кто стал его первым мужем. И жёлтые — для Чимина, яркие, как сам омега, и в Азии символизирующие новое начало.