Тюльпаны в целлофане

Бета: .Bembi.

Один из нас прощен, хотя был грешен.

Другой безгрешен, но распят.

И им не предано значенья,

Кто из нас прав, кто виноват.

***

Букет алых тюльпанов в высокой хрустальной вазе больше не радовал взгляд Юнги. Цветы, ещё вчера казавшиеся ему символом вечной любви, теперь выглядели лишь яркой оболочкой — красивой, но пустой. Жестокий обман, наряженный в нежные лепестки. И как он не заметил этого раньше? Как позволил себя обмануть? Знал ведь. Знал с самого начала, что альфам веры нет. Их слова — музыка на ветру: звучат чарующе, но исчезают, стоит лишь протянуть руку. И всё равно поверил. Позволил себе поверить. Пал ниц перед красивыми признаниями и громкими обещаниями, шепчущимися особенно сладко на фоне заката, когда небо становилось мягким, а сердце — особенно уязвимым. Какой омега не мечтает о прекрасном храбром принце? Он слушал, как альфа говорил «всегда», и всеми силами старался забыть о том, что это «всегда» редко доживает даже до утра. Наивный глупец. Даже стыдно теперь и за себя, и за то, каким он был.

Стараясь унять в груди громовые раскаты разочарования, омега внимательно всмотрелся в букет, так, словно пытался отыскать в нём хоть крошку уцелевшей правды. Но где там! Цветы упрямо молчали. Не благоухали — выдыхали. Не сияли — угасали. А ведь им и трёх дней ещё не было. Даже стекло вазы вдруг начало казаться ему ледяным, как след чужого прикосновения, оставшегося и на поверхности, и в сердце. Его сердце. Тяжело вздохнув, именно в тот момент, когда один из лепестков, дрогнув, оторвался от стебля и бесшумно опустился на стол, Юнги чуть в голос не взвыл. Это было так похоже на него самого. Он тоже сорвался, с высоты надежды вниз, в пустоту, причём по собственной глупости. И тоже не издал ни звука. Не имел права. На Востоке всё решает альфа. Омегам же остаётся только одно — молча повиноваться. И ему совсем скоро придётся. И от этого до абсурдного сильно хотелось выйти в открытое окно. Но нельзя! Опозорит семью. Опозорит своего альфу. До чего же всё это несправедливо.

А ведь на языке цветов тюльпан означает признание в любви. И за этим символом стоит древняя легенда о персидском царе Фархаде. Безоглядно влюблённый в прекрасного омегу Ширина, принц мечтал о жизни, полной счастья и взаимности. Но завистники пустили слух, будто его возлюбленного убили. Обезумев от горя, Фархад оседлал своего коня и бросился со скалы. Говорят, там, где впервые коснулась земли кровь влюблённого, и расцвели тюльпаны — алые, как сама любовь, и трагичные, как её утрата. Между этой вечной легендой и его собственной историей, такой хрупкой и горькой, лежала необъятная пустота. Пустота, в которой отражались все его разбитые надежды, где цветы, рождённые из крови и страсти, превращались в холодные символы предательства и утраты. Тюльпаны, алые и прекрасные, казались теперь не венком любви, а грузом боли, который Юнги больше не хотел носить.

Омега почти уже поднял руку. Пальцы дрожали, сжавшись в тонкую, злую дугу, готовую опрокинуть вазу, сбросить на пол этот проклятый букет, пусть хрусталь разлетится на сотни осколков, а лепестки, как разбитые иллюзии, раскидает по всему полу. Хотелось с яростью, с жестом, с шумом. Пусть всё закончилось бы с грохотом, как в дешёвой драме. Но... нельзя. Нельзя позволять себе подобную вольность. Это ему не по статусу. Воспитание, как старая незаживающая рана, сжало плечи. Он вырос в доме, где слабость была роскошью, которую нельзя себе позволить. Там учили молчать, когда больно, и кланяться даже тогда, когда хочется кричать. А уж тем более — не устраивать сцен. Достойный омега — послушный и покорный. Только так и никак иначе! Вот что за вздор?

Рука покорно опустилась. Юнги с остервенением сжал пальцы, втянул воздух сквозь стиснутые зубы и медленно призвал себя успокоиться. Ещё не время жалеть себя. Совсем скоро ему станет ещё хуже. Нужно поберечь силы. Держать лицо, когда тебе вонзают нож в спину — искусство не из лёгких. Но он им всё же в идеале овладел. И именно поэтому букет так и останется стоять на своём законном месте, будто насмехаясь над его бездействием. Цветы по-прежнему молчат. И он — тоже. Слова умрут, так и не родившись. Это правильно, да. Поднявшись на ноги, омега медленно вышел на балкон. Холодный вечерний воздух невесомо коснулся его кожи, так, будто пытаясь забрать на себя всю боль и разочарование, но где там! Устало прикрыв глаза, в молчании, между вздохами и тишиной, он зачем-то начал вспоминать, с чего всё началось — те первые минуты, когда надежда ещё горела ярко, а боль казалась невозможной.

Намджун ворвался в его жизнь, как внезапный порыв весеннего ветра — тёплый, яркий, сбивающий с дыхания. Словно принц из тех старинных сказок, которыми зачитываются омеги в детстве, альфа остановил своего коня прямо перед ним и, улыбнувшись так, что даже ледяная тишина в груди дрогнула, протянул небольшой букет алых тюльпанов — цветов, похожих на пылающие сердца, спрятанные в нежных лепестках. Юнги в тот миг, словно путник, неожиданно встретивший солнце после долгого мрака, ужасно растерялся. Красивый и уверенный в себе альфа, словно нёс тепло самой весны, живое, искреннее, ласковое. И всё же, как подобает воспитанному омеге, он не принял букет, а лишь едва заметно поправив свои длинные чёрные волосы, словно прикрывая дрожь, пробежавшую по коже, и, не сказав ни слова, тихонько ушёл к отцу.

Однако тем же вечером, словно капризная, но добрая прихоть судьбы, к нему, как будто целое пылающее поле цветов, собранное в одно-единственное, трепетное признание, пришла огромная корзина тюльпанов. На золотистой карточке, написанной изящным, почти музыкальным почерком, мягко мерцали слова: «Вы прекраснее этих цветов в миллионы раз, но я всё же смею надеяться, что они станут причиной Вашей улыбки. Ким Намджун». Юнги тогда чертовски долго держал эту карточку в руках, стоически игнорируя огонь, разгорающийся под кожей. Каждое слово словно касалось сердца, неуверенно, почти нежно, как лёгкое дуновение ветра, в котором пряталась надежда. Впервые за очень долгое время в его душе затеплилось нечто тёплое и хрупкое — словно первый весенний росток, пробившийся сквозь лёд. Он не сразу смог улыбнуться. Слишком плотно удивление и восторг сковали его своими толстыми цепями, но, когда эта улыбка всё же появилась, она стала ответом — негромким, застенчивым, но при этом искренним. Ответом на невысказанное обещание.

Он спрятал карточку между страницами старой книги — той самой, о прекрасном храбром принце, которую перечитывал в детстве, лёжа в саду на пледе, мечтая о сказках, где любовь приходит с нежностью, а не с болью. Ему казалось, что бумага всё ещё хранит слабый аромат тюльпанов и прикосновение чьей-то надежды. Он не хотел признавать, насколько часто возвращался к этим строкам, сначала из любопытства, потом из тревоги, а вскоре уже просто... чтобы почувствовать, что его кто-то видит. С тех пор букеты приходили каждый день. И всегда неизменно красные тюльпаны. Сначала Юнги не знал, как реагировать. Он держал себя отстранённо, почти сдержанно, как того требовали и воспитание, и страх. Но день за днём, цветок за цветком, кто-то бережно, не торопясь, оттаивал лёд внутри него. Каждый вечер он находил у дверей свежую корзину. Без намёков, без требований, без давления. Только цветы. И иногда — короткие, удивительно деликатные записки, написанные от руки.

Юнги не знал, с какого дня начал ждать курьера. Не знал, с какого момента лепестки перестали казаться пустым жестом, а стали чем-то личным, почти интимным. И однажды он поймал себя на том, что улыбается, ещё не открыв коробку. Улыбается и постоянно думает о Намджуне.

Первое свидание не заставило себя долго ждать. Получив разрешение от его отца, Намджун всё организовал с тщательностью человека, для которого важна каждая деталь — не как средство впечатлить, а как способ выразить искренность. Солнце клонилось к горизонту над пустынным садом — оазисом, спрятанным за высокими арками богатого дома. Небо, окрашенное в густую охру и золото, плавно растворялось в песках. Ветер, пропитанный ароматом розовой воды и жареного миндаля, лениво колыхал лёгкие ткани, вывешенные на террасе. Юнги появился, словно тень мечты, в белом расшитом кафтане, с золотистыми нитями на рукавах. Его волосы были убраны в гладкий узел на затылке, и в его походке чувствовалась благородная сдержанность, будто он не шёл на свидание, а ступал в тень святынь. Он двигался неспешно, почти беззвучно, будто сам воздух берёг его присутствие.

Намджун ждал у фонтана с мозаичным дном, где вода переливалась под первыми звёздами. Перед ним уже был расстелен невысокий стол с угощениями — финики, инжир, нежные сладости с лепестками шафрана, чай с кардамоном. Он торопливо встал, когда омега подошёл, и слегка склонил голову, как велит уважение между двумя благородными домами. Вечер прошёл на мягких подушках, под лёгким навесом, между аромалампами и звоном маленьких бронзовых подвесок. Их не касались ни взгляды, ни время. Лишь сад — живой, дышащий, полон звуков воды, ночного ветра и далёких голосов муэдзинов.

Сначала Юнги сидел с выверенной осанкой, ладони сложены, словно в молитве, глаза опущены. Но с каждой чашкой терпкого чая, с каждым спокойным жестом Намджуна его поза становилась мягче, а лицо — тише. Его ресницы вздрагивали всё реже, дыхание становилось ровнее, и в какой-то момент он позволил себе просто быть — без защиты, без ожидания. Когда над садом зажглись масляные фонари, они сидели рядом. В этой тишине, полной аромата цветов, мерцания света и присутствия, не требующего слов, распустилось нечто бесценное — то, что не требует имени, но оставляет след в дыхании. Позже, уже в своей комнате, Юнги долго держал в руках узкий конверт, найденный под чайной чашкой. Бумага хранила аромат ладана и чего-то неуловимого, как прикосновение, которое не повторить. Он не спешил его открывать. Потому что знал: тишина этой ночи уже сказала всё, что нужно.

Ровно через шесть месяцев он ответил альфе: «Да». Намджун осыпал его золотом и драгоценностями, как это делается для самых дорогих, самых желанных. Но дороже всего была клятва — одна-единственная, данная шёпотом, почти священно: клятва, которую тот поклялся никогда не нарушать. И всё же нарушил.

Пусть и не сразу.

Первые два года брака были для Юнги настоящим раем. Намджун носил его на руках — не в метафоре, а буквально, словно каждая тропинка под его ногами была достойна только шелка. Он исполнял любые прихоти, дарил спокойствие и, как по ритуалу, каждый день приносил тюльпаны — алые, как обещание, которое не должно быть нарушено. В доме альфы его приняли с открытыми сердцами: свёкры называли его «солнышком», маленькие племянники мужа относились с трогательной нежностью, даже старики рода поглядывали на него с одобрением. Но счастье, как известно, любит тишину, а тишина в их доме треснула, когда на третий год брака не пришла беременность.

Поход к врачу не стал для Юнги неожиданностью, но результат, словно удар под дых. Бесплодие. Заключение, написанное на холодной бумаге, лишило воздуха. Семья альфы встретила новость с гневом — обвинения, тяжёлые взгляды, шёпоты за дверями. А вот Намджун остался рядом. Тот защищал его, стоял, как крепостная стена: твёрдо, уверенно, до последнего. Постоянно повторял, что ребёнка может родить и суррогатный папа, что это не главное. Главное — Юнги. Его единственный. Омега верил. Верил и сносил всё — гордо, молча, по-своему стойко. Он больше не ждал тёплых слов от тех, кто раньше называл его сыном. Но он ждал взгляд Намджуна. Один взгляд, и всё остальное переставало иметь значение.

Но где-то ещё через год, почти незаметно, в доме всё чаще стало звучать одно имя. Ким Сокджин. Богатый, знатный омега, потомственный наследник, которого папа Намджуна без устали сватал сыну. Говорил, что пора подумать о втором муже, что семья должна расти, что Юнги — украшение, но не продолжение рода. Намджун тогда не поддавался, не позволял себе даже взгляда в сторону другого. Ведь помнил о клятве. Он обещал, что не возьмёт второго мужа никогда и ни при каких обстоятельствах. И стоял на своём. Папа сдался. Неохотно, с упрёками, но сдался. Казалось, будто всё вернулось на круги своя, но потом случилось то, что разделило их жизнь на «до» и «после».

Автомобильная авария, внезапная, как гроза в безоблачном небе. Отец Намджуна погиб мгновенно. Сам альфа чудом остался жив. Несколько дней в коме, недели на восстановление и тень смерти, что навсегда осела в его глазах. Обезумев от потери мужа, папа Намджуна словно сломался — но не стал тише, наоборот, завёл свою шарманку с утроенной яростью. По три раза в день он повторял одно и то же, как мантру, как приговор: «Сокджин. Только Сокджин. Он даст наследника. Род не должен прерваться».

Свёкор говорил об этом за завтраком, за вечерним чаем, даже в проходе между комнатами, словно надеялся, что постоянное давление переломит сына быстрее, чем логика или уговоры. Юнги молчал. Он слушал эти слова, как слушают жар пустыни — неизбежно, с опущенными веками и губами, сжатыми в тонкую линию. А Намджун, несмотря на всё, оставался непреклонным. По-прежнему держался за данную когда-то клятву, не подпускал к себе приветливого Сокджина и не позволял отцу переступить черту.

Чтобы успокоить ситуацию, они даже начали рассматривать кандидатуры на роль суррогатного папы. Юнги делал это с привычной сдержанностью, отстранённо, словно речь шла не о его семье, не о будущем. Он уже не мечтал, он просто следовал течению, держась за руку того, кто был ему единственным якорем. Но в какой-то момент всё остановилось. Без объяснений, без разговора. Намджун отказался от программы суррогатного отцовства, порвал все договоры, отозвал предложения. И будто заперся — не в комнате, а в себе. Он стал молчаливым, отстранённым, изредка ласковым, но всегда — далёким. Всё чаще и всё дольше уезжал в Корею, ссылаясь на дела, которые вдруг не терпели отлагательств. Бизнес цветёт и пахнет, без него в чужой стране никак.

Омега не задавал вопросов. Молчание, когда-то означавшее доверие, со временем стало бронёй — тяжёлой, глухой, словно налитой свинцом. Он продолжал встречать мужа с той же сдержанной улыбкой, наливать чай в любимую чашку, провожать взглядом до двери. Но с каждым днём тишина внутри становилась плотнее, натянутее, как струна, готовая лопнуть от одного неверного движения. Чужой цветочный аромат начал появляться на рубашках Намджуна сначала едва уловимо — лёгкой тенью, что пряталась между запахом табака и его парфюма. Но со временем чужая нота становилась всё отчётливее: не его мыло, не их простыни, не алые тюльпаны. Запах, будто след чужого дыхания на родной коже.

Юнги всё понимал. По складкам ткани, по опущенным глазам, по тому, как Намджун стал реже обнимать его в ночи. Он всё знал, но продолжал молчать. Потому что, если бы он заговорил, что-то сломалось бы окончательно. А он пока не был готов к тишине после финала. Он слишком хорошо знал, как звучит пустота. А ещё знал, что этот самый запах не принадлежит Сокджину.

Свёкор тоже начал подозревать неладное. Его взгляд становился всё пристальнее, а голос холоднее. Вопросы звучали всё чаще, уже не как отеческая забота, а как допрос: «Где ты проводишь в Корее ночи? Когда, наконец, дашь дому наследника?» Намджун молчал. Упрямо, будто молчанием пытался удержать на месте рушащуюся стену. Альфа не оправдывался, не отрицал, не объяснял. Но при этом всё чаще, как бы нехотя, через сжатые губы, соглашался с отцом: да, наследник нужен. Их род не может угаснуть на нём. Семья слишком велика, история слишком длинна, чтобы позволить себе тишину в поколениях.

Намджун всё ещё не давал согласия на второго мужа. Но прежней твёрдости в голосе уже не было. Отрицание стало мягче, колеблющееся, как песок под ногами. Он всё так же отвергал кандидатуру Кима Сокджина — резко, безапелляционно. Но сама идея второго омеги уже не вызывала в нём ярости. Скорее — усталую тень согласия, будто он внутренне уже позволил себе эту возможность, но пока не готов признать это вслух. И Юнги это видел. Чувствовал кожей, тишиной между фраз, отсутствием взглядов. Чувствовал, как-то, что казалось вечным, становится вопросом времени. «Пообещай, что никогда не возьмёшь второго мужа». «Обещаю, только ты и я, Юнги». Только он и альфа...

Всё вскрылось до смешного нелепо, не через скандал, не через слёзы, а в утренней тишине, когда дом ещё дышал сном. Юнги проснулся раньше обычного, неясно почему, будто что-то невидимое позвало его с постели. Спустившись по прохладной мраморной лестнице, он, босой и сонный, почти бесшумно подошёл к дверям кабинета. Осталось всего несколько шагов, но он так и не смог их преодолеть. Из-за приоткрытой двери доносился голос Намджуна. Глухой, деловой, чужой. Альфа говорил по телефону. Голос был спокойным, ровным. Он обсуждал с адвокатом порядок заключения второго брака, называл даты, оговаривал детали контракта и возможность сохранения престижа семьи в случае отказа первого супруга участвовать в публичной церемонии. Всё хладнокровно, будто речь шла о финансовом слиянии, а не о предательстве клятвы.

Юнги стоял в коридоре, будто пригвождённый. Сначала его сознание отказывалось понимать смысл слов, они обрушивались на него, как пыльная лавина, медленно, но неотвратимо. Потом — удар. Глухой, под рёбра, в сердце, в спину. Как если бы кто-то вонзил нож не со зла, а просто потому, что так надо. Он не вошёл. Не позвал. Не закричал. Просто развернулся и пошёл прочь. И только дойдя до своей комнаты, позволил себе опуститься на пол. Ноги не держали. Ни тело, ни душа больше не сопротивлялись. Всё внутри будто сжалось до точки, и эта точка — трещина, сквозь которую вытекло всё тепло. Он был разбит. Не в фигуральном, а буквально: как фарфор, упавший со стола. Внутри него что-то хрустнуло — негромко, но окончательно. И страннее всего было то, что он не плакал. Просто сидел в тишине, как пустая оболочка, и смотрел в никуда. Потому что всё уже случилось. И назад — не было.

В таком положении Намджун его и нашёл. Юнги сидел на полу, прислонившись спиной к стене, с потухшим взглядом и руками, вцепившимися в край халата, будто только ткань могла удержать его от распада. Альфе хватило всего одного взгляда, чтобы всё понять. Не было нужды в вопросах. Не нужно было объяснений. Тот даже не попытался оправдаться. Не попытался солгать. Даже не подошёл ближе. Только стоял в проёме двери и хрипло, устало произнёс:

— Уже всё решено, любовь моя. Прими это и не противься.

Эти слова отозвались в Юнги, как удар по разбитой чаше — негромко, но глухо и больно. Принять? Не противиться? Как можно принять предательство? Неужели Намджун правда думает, что если берёт вторым мужем не Сокджина, то всё автоматически хорошо? Омега правда попытался найти в себе слова, чтобы описать этот хаос внутри — огонь, холод, пустоту и горечь одновременно. Но ничего не выходило. Только в горле першило, как от пепла. Пересилив себя, он поднял взгляд на мужа, полный недоверия и невыносимой усталости. Совладал с голосом лишь отчасти, и потому его ответ прозвучал почти шёпотом:

— Хочешь жениться — женись. Только сделай это тихо. Без гостей. Без праздника.

Намджун кивнул — коротко, сухо, без эмоций:

— Хорошо. Если такова воля твоя.

А потом снова стало тихо. Очень. Тихо, как бывает только перед бурей или после смерти чего-то важного. И в этой тишине Юнги впервые почувствовал, что между ними теперь не просто расстояние, а целая пропасть. Прекрасные принцы из детских книжек не живут в этом мире. Они — выдумка, сладкая ложь, на которую омеги приучены надеяться с самого детства. А верность... Верность для альфы — всего лишь красивое слово. Обещание, которое удобно нарушать, когда оно перестаёт быть выгодным. Красивых омег ведь кругом так много, почему альфа должен отказывать себе в удовольствии? Вот и сказочке конец, как говорится...

Рвано выдохнув и устремив взгляд на въезжающую во двор машину, Юнги уже прекрасно знал, что будет дальше. Он даже не пытался себя обманывать. Всё было предсказуемо, как скрип шагов в мёртвом коридоре. Он тряхнул тяжёлой, отяжелевшей от бессонных ночей головой и, словно обречённый, поплёлся встречать своего «любимого» мужа. Через каких-то несколько минут он увидит того самого — нового избранника Намджуна. Того, кого альфа официально выбрал себе в пару. Не просто выбрал, а имел наглость привезти прямо в их дом, под эту крышу, где ещё пахло прошлым и недосказанным. И, не стыдясь, обосновал это тем, что «жить на два дома неудобно». Мол, особняк просторный, комнат много, и двум омегам под одной крышей вполне хватит места.

Юнги хотелось смеяться. Или плакать. Или что-нибудь разбить. Потому что это ли не свинство? По всем традициям, по религиозным канонам, по обычаю рода вторые браки жили отдельно. Раздельно. С почтением к первым. Но Намджуну, как всегда, не было до этого дела. Он вспоминал о религии и правилах только тогда, когда они могли быть ему полезны. В остальное время он был стопроцентным атеистом — уверенным, расчётливым, бесстыдно гибким.

А теперь Юнги должен был встречать его. Как слуга, как мебель, как молчащая часть интерьера — та, что не возражает. Хорошо его муженёк устроился, ничего не скажешь.

— Спустился-таки, давно пора, — скривившись, проговорил свёкор, едва Юнги появился на лестнице. — А это ведь всё из-за тебя! Будь ты нормальным омегой и роди сыну наследника, он бы не притащил в наш дом эту шавку!

Юнги замер на лестнице, будто на секунду земля под ногами стала зыбкой. Слова свёкра — резкие, ядовитые, унизительные — ударили не по гордости даже, а по тому месту внутри, где раньше жило достоинство. Где хранились воспоминания о первых тюльпанах, клятвах и ласковых прикосновениях. Он не поднял головы. Не поджал губ. Не ответил. Взгляд его скользнул мимо, как будто мимо пронеслось нечто ничтожное, недостойное даже реакции. Но внутри — внутри бушевало. Не пламя — нет. Там не было огня. Там было что-то холодное, тяжёлое, как свинцовая вода. Боль — густая, старая, накопленная, поднималась к горлу, сжимала сердце, и всё, что удерживало его от крика, — это та самая выдержка, которую с детства вбивали в него как святую обязанность.

— Шавку? — без особого интереса переспросил Юнги, глядя прямо, но спокойно, будто речь шла не о людях, а о погоде. — Хорошее же у вас мнение о новом зяте. Почётно для семьи, ничего не скажешь.

— А там есть о ком иметь хорошее мнение? — раздражённо закатил глаза свёкор, будто и не ожидал ответа. — Беспородная дворняга! Где только Намджун-и его нашёл? Ни кола ни двора! Ни рода ни ранга! Позор на мою голову. Как теперь в глаза родственникам смотреть?

Шавка. Беспородная. Интересный выбор слов для того, кто всю жизнь говорил с ледяной сдержанностью и никогда не позволял себе открытой грубости. Видно, удар по гордости семьи оказался серьёзнее, чем он думал. Раз свёкор позволяет себе такую панику, значит, что-то пошло не по плану. И кто же этот омега, сумевший навести такую панику? Юнги невольно сжал пальцы. То, что новый избранник Намджуна из обычной семьи, было ясно сразу. Это чувствовалось в том, как свёкор не находит слов, чтобы хоть как-то приукрасить ситуацию. Видимо, там не просто неблагородное происхождение, а что-то совсем «неприличное» по меркам их круга. Любопытно даже. Пусть и совсем немного.

— Нужно было брать Сокджина, — не удержался Юнги, голос его звучал спокойно, почти лениво, но в интонации слышалась тонкая, выверенная язвительность. — Там и кол, и двор, и род, и ранг. Всё, как вы любите.

— Да, нужно было! — вспыхнул свёкор, даже не заметив скрытого смысла. — Но кто ж меня слушал? Никто! Никогда!

Юнги лишь равнодушно хмыкнул, не удостоив его ответом. Он выпрямил спину, будто сбрасывая с себя невидимый груз, и медленно продолжил спускаться по лестнице. Негоже смотреть на нового члена семьи свысока. Пусть даже сердце в груди стискивается от ледяного спазма. Его шаги по ступеням были безупречно ровными — всё так же, как в те годы, когда он впервые переступал порог этого дома. Тогда его встречали с благословением, с уважением, с надеждой на великое будущее. Сейчас же он шёл навстречу совсем иному: не любви, не признанию, а своему забвению. Он шёл, как тень. Как эхо ушедшего чувства. Как призрак той любви, что не выжила в этих стенах.

Он остановился возле резного деревянного столика у входа, едва успев собраться с мыслями и пригладить лёгкую дрожь в пальцах. И именно в этот момент двери распахнулись. Просторно, напыщенно, как это всегда бывало у Намджуна. Альфа вошёл в дом, держа на руках незнакомого омегу — нежно, демонстративно, с тем особым почтением, что должно было показать всем: вот, смотрите, кого я теперь оберегаю. На секунду Юнги словно лишился воздуха. Не потому что завидовал, нет. Просто слишком узнаваемым было это движение рук. Эти пальцы, чуть напряжённо сжимающие чужую талию. Именно так когда-то держали его. Именно так когда-то открывались эти двери — только для него.

Тот, кого все «ждали», появился в проёме, едва Намджун переступил порог, — не лёгкий ветерок, а вспышка, дерзкая и осязаемая. Альфа аккуратно поставил омегу на пол, но тот не нуждался в опоре. Омега выпрямился сам — уверенно, красиво, как будто этот дом уже принадлежал ему, а он пришёл сюда не просить, а брать. Он был почти одного с Юнги роста, может, чуть ниже, но вся его подача кричала: смотри на меня снизу вверх. Смуглая кожа — тёплая, как песок после захода солнца — эффектно оттеняла белизну волос, нарочито небрежно сбившихся на лоб. Лицо — точёное, выразительное, с безупречно очерченными скулами и вызывающе полными губами, будто созданными для споров, поцелуев и побед. Одежда — скорее иллюзия, чем защита: обнажённые ключицы, открытые плечи, линии талии и шеи, которые нельзя было не заметить. Он не носил эту одежду — он её демонстрировал.

И когда омега усмехнулся — дерзко, с прищуром — его глаза вспыхнули, как холодные лезвия. В этом взгляде не было ни наивности, ни смущения. Только расчёт и уверенность. Он знал, кто перед ним. И Юнги почувствовал — знал, ещё до входа в дом. А теперь пришёл посмотреть на того, кого собирался заменить. Но самое интересное было не в нём, а в лице свёкра.

Юнги бросил взгляд вбок — короткий, точный. Взрослый омега побледнел. Не просто недоволен — в ужасе. Рот его дёрнулся, будто он хотел что-то сказать, но то ли слов не нашёл, то ли застряли они в горле, обожжённые яростью. Морщины на лбу резанули глубже, чем обычно, и пальцы сжались в кулаки так сильно, что суставы побелели.

«Вот теперь по-настоящему позор», — с ледяной ясностью понял Юнги. Не из-за бесплодия, не из-за отказа от Сокджина, не из-за развала идеальной картинки. А из-за этого: полуобнажённого, смуглого, дерзкого омеги, который, казалось, плевал на устои рода с той же лёгкостью, с какой поправлял белоснежные волосы.

Свёкор, хранивший столетнюю династию как реликвию, только что увидел, как в её стены вбивают первый настоящий гвоздь. И Юнги почти усмехнулся. Почти. Но не стал. Лишь слегка поднял подбородок. С холодной вежливостью, достойной падения империй. Ну зато он теперь не самое ужасное, что могло случиться с этим домом. Отпраздновать, что ли?

— Семья, знакомьтесь — это Чимин, — с самодовольной улыбкой проговорил Намджун, с лёгкостью подталкивая омегу вперёд, словно выставляя на показ дорогое приобретение. — Надеюсь, вы подружитесь.

— Пренепременно, — холодно отозвался Юнги, ни на миг не скрыв иронии. Его интонация, его выверенно невозмутимое лицо и лёгкий изгиб губ говорили куда больше, чем слова: если дружба — яд, не волнуйся, я первым приму дозу.

— Намджун, верни его в Корею, пока не поздно! — будто очнувшись от кошмара, заговорил свёкор. Его голос дрожал от возмущения. — Не позорь семью! Это... это немыслимо!

— Папа, хватит, — твёрдо и резко отрезал Намджун. В его голосе звучала привычная властность, та самая, что всегда оставляла за ним последнее слово. — Я сделал свой выбор. Прими его.

— Какой выбор, сын? — голос свёкра сорвался, стал высоким, почти истеричным. — Ты только посмотри на него! За версту несёт дешёвкой! Как мы его с родственниками за стол посадим? Беспородный, вульгарный! Дворняга, словом!

— Гав-гав, — с хохотом отозвался Чимин, дерзко приближаясь к свёкру и почти играючи склоняя голову. — Не кипятись, папенька. Чип мне в холку вставите, золотой ошейник на шею наденете, и буду я краше всей вашей братии с чистой родословной. Круто, да?

— Намджун! — не своим голосом взревел омега, посмотрев на сына. — Ты это слышал?

— Слышал, конечно, он же у Вас не глухой, — весело прыснул Чимин, так словно его и не касалась вовсе вся эта ядовитая драма. — Чё Вы так нервничаете? Улыбнитесь.

— Действительно, папа, улыбнитесь, — ледяным тоном вставил Юнги, будто ставя последнюю точку в этом цирке. — Вы же столько лет мечтали о втором муже для сына. Вот он — чудо, дар небес. Празднуйте. А я пойду к себе. Не мешать.

Он уже было повернулся, как вдруг за спиной раздалось сдавленное:

— Юнги! — сквозь зубы процедил свёкор. — Что ты себе позволяешь?

Юнги не обернулся, только слегка вскинул подбородок, будто ветер коснулся затылка. Сейчас что-то будет. Как пить дать будет.

— Папа, хватит! — жёстко отрезал Намджун. — Всем сейчас непросто. Постарайтесь быть терпимее. К друг другу. Хоть немного.

— Отличная идея! — звонко и с неподдельным воодушевлением поддержал Чимин, будто действительно решил внести свою лепту в «мир и порядок». — Кстати, где тут у вас туалет? Ссать хочу безбожно.

Возникла тишина. Тяжёлая. Такая, что её можно было разрезать ножом. Юнги почувствовал, как в комнате словно исчез кислород, и в следующую секунду свёкор, бледнея, схватился за грудь, едва не пошатнувшись. Что ж... этого стоило ожидать. Манеры у Чимина весьма... специфичны. Если не сказать больше.

— Намджун! — срываясь, взревел свёкор. — Ты слышал?! Это... это уже невыносимо!

Юнги, не дожидаясь команды, привычно подошёл к нему и аккуратно взял за локоть, всё так же бесстрастно, как будто это была просто социальная вежливость, а не инстинкт воспитания, прошитый с детства.

— Вам плохо? — спокойно спросил он. — Принести лекарство? Или воды? Могу вызвать врача.

— Папенька, дышите, — нежно, с почти детской наивностью защебетал Чимин, театрально хлопая длинными ресницами. — А то свадьба и похороны в один день — дурной тон. Родственники точно не оценят.

Проигнорировав очередную завуалированную колкость омеги, Юнги ближе прижал к себе свёкра и уверенно повёл того прочь из гостиной, прочь от театра, в который превратилась их некогда уважаемая и сдержанная семья. Оскорблённый в своих лучших чувствах и надеждах омега пытался что-то бормотать, вырывать локоть из хватки, возмущённо шипеть, но Юнги не слушал. Он вёл того в сад — туда, где воздух хоть немного чище, где стены не отражают злорадные усмешки и не впитывают громкие рукоплескания Чимина.

Ветви цитрусовых деревьев шелестели над головой, апельсиновый аромат едва касался кожи, и этот мир, казалось, был отрезан от того, что только что разыгралось в доме. Но тишина не приносила облегчения. Она ложилась на плечи, как свинец. Юнги чувствовал, как внутри нарастает глухое, вязкое осознание: жить им теперь будет очень несладко. Он, свёкор, Чимин и Намджун — под одной крышей, под одним именем, за одним фамильным столом. Всё, что раньше связывало их — честь, порядок, хоть какая-то иллюзия любви — треснуло, как стекло под пальцами.

Чимин... Этот омега был не случайностью. Он был проверкой. Испытанием. Или проклятием, явленным не с небес, а, скорее, из самых низких пластов человеческого тщеславия. Яркий, вульгарный, самодовольный — он вписался в этот дом, как ржавый клинок в шелковый футляр. Явное несоответствие, которое почему-то никто, кроме Юнги, не желал замечать. Намджун... Его Намджун, который когда-то носил его на руках, теперь и впрямь ослеп. Принял ядовитую дерзость за искренность, вызов — за свободу. Он не видел, как постепенно по швам расходится то, что ещё недавно называлось их семьёй.

Юнги сжал пальцы на локте свёкра чуть сильнее, почти незаметно. Не из злости — из тревоги. Потому что впереди маячила не просто адаптация или семейный конфликт. Впереди был разрушительный процесс гниения изнутри, когда дом ещё стоит, но уже давно не держит тепло. Когда стены всё ещё помнят смех, но в ответ отдают только глухое эхо.

Это было уже не про обиду. И не про ревность. Это было про конец. Медленный, болезненный, липкий, как затянувшаяся жара, в которой всё живое начинает вянуть. Он чувствовал, как под ногами трещит тонкая ледяная корка старого мира, и под этой коркой уже сочилась вода — новая реальность, где у его мужа будет ещё один омега, а у дома ещё один хозяин. Ничто уже не будет прежним.

И самое страшное — даже не появление Чимина, а то, как охотно Намджун позволил этому случиться.