Её прозвали тёмный ангел

Себастьян

Какое нелепое желание — хотеть женщину, которой нужен только я. Зная Нурию, она цепляется за меня, как за глоток воздуха. Она не знает всего моего прошлого, но я точно знаю, что если узнает всё полностью, то не отвернётся от меня.

Она думает, что я — опора. А я знаю, что она — мой якорь. Без неё я давно улетел бы в ту чёрную пустоту, где нет ни долга, ни чести, только холодный расчёт и тишина. Она появилась в моей жизни, когда я уже перестал верить, что можно хотеть чего-то кроме выполнения приказов. И теперь я хочу её так, как не хотел ничего с тех пор, как впервые взял в руки оружие.

Но хотеть — это одно. Быть тем, кто ей нужен — совсем другое. Она сильная, она справилась с предательством приёмного отца, с уходом матери, с тем, что мир вокруг неё рассыпался на куски. Она не сбежала. Она осталась и не бежит. А я? Я всю жизнь бежал — от прошлого, от памяти, от себя самого. Только сейчас, глядя на неё, я понимаю: бежать больше некуда.

Я не расскажу ей всё сегодня. Может быть, не расскажу и завтра. Но однажды, когда мы будем сидеть в её саду, среди плюща и пыли, я возьму её руку и скажу: «Нурия, ты должна знать, кого ты держишь за руку». И если она не отдёрнет ладонь — тогда я поверю, что мне действительно можно остаться. Что я не просто оружие и не просто щит. Что я — человек, которого можно любить, несмотря на все шрамы. А пока я просто буду рядом. Следить за её дыханием в спарринге, ловить её взгляд в коридорах резиденции, ждать, когда она снова придёт ко мне, уставшая и молчаливая, и я скажу: «Садись, я послушаю». Потому что это всё, что я умею давать сейчас — тишину, в которой можно не врать. И надежду, что этой тишины ей хватит, чтобы однажды спросить меня о том, о чём я молчу. И тогда я отвечу. Честно. Без оружия.

Но слова — это тоже оружие. Иногда пострашнее пули. Пуля проходит навылет, оставляя дыру, которая затягивается. А слово может остаться внутри навсегда, ржаветь там, отравлять кровь. Я знаю это лучше других. Я слишком часто пользовался словами как ножом, чтобы теперь не бояться собственного языка. Что, если я расскажу ей всё, а она посмотрит на меня так, как смотрела на приёмного отца в тот день — с тихой, ледяной жалостью, от которой нет спасения? Что, если она увидит во мне не якорь, а ещё один камень, который тянет её ко дну? Она этого не заслужила. Она заслужила кого-то, кто умеет смеяться, не оглядываясь через плечо. Кого-то с лёгкими руками и чистым сном. А я даже сплю с пистолетом под подушкой, и каждый шорох в коридоре заставляет мои пальцы сжиматься в кулак. Я не знаю, как быть тем, кому можно доверять в полной темноте. Но когда она засыпает у меня на плече — а такое было дважды, два раза, которые я пересчитываю, как патроны перед боем, — я чувствую, что мои руки перестают быть только оружием. Они становятся чем-то ещё. Местом, где можно спрятаться.

Нурия. Я даже имя её выучил так, будто это пароль к чему-то большему, чем моя жизнь. Она не знает, что когда она говорит моё имя, я слышу не просто звук. Я слышу приказ остаться. Приказ, который я не могу нарушить, даже если бы хотел.

Её доверие — это хрупкое стекло, которое я боюсь разбить одним неосторожным движением. Я наблюдаю за ней, запоминая каждую мелочь: как она хмурится, когда сосредоточена, как улыбается краешком губ, когда улавливает мою мысль ещё до того, как я её произнёс. Эти моменты — мои сокровища, мой единственный глоток свежего воздуха в затхлой комнате моего прошлого. Я вдыхаю их, чтобы не задохнуться от тяжести собственных тайн. Иногда мне кажется, что она видит меня насквозь. Её проницательный взгляд скользит по моему лицу, и я чувствую, как под этой поверхностной маской что-то дрожит. Что-то, что я так старательно прячу. Но она молчит, словно даёт мне время. Время собраться с силами, время найти те слова, которые не ранят, а исцелят. Или, по крайней мере, не ранят ещё сильнее.

Но я всё равно хочу попробовать. Не ради неё — ради себя. Потому что если я не скажу, то так и сгнию изнутри, превратившись в молчаливую статую, которая умеет только охранять и убивать. А она заслуживает не статуи. Она заслуживает человека, способного дышать.

— Себастьян, слышишь меня?

— Афина, ну что случилось? — спрашиваю я, отрываясь от своих мыслей с неохотой.

— Я беспокоюсь за Нурию. После того, как она узнала, что станет новым доном, что-то в ней изменилось, — мы направляемся на улицу.

Но я знаю, что на самом деле беспокоит Афину. Она видит то же, что и я: Нурия стала слишком тихой. Слишком собранной. Слишком — правильной. Как будто она уже не примеряет на себя роль дона, а носит её, как старую, натёртую до блеска кожаную куртку, которая всё ещё не по размеру. И это меня пугает больше, чем если бы она ломала мебель или кричала. Потому что я знаю, что такое — сминать себя под чужую форму. Я делал это всю свою жизнь.

— Она просто пытается привыкнуть, — отвечаю я. — Дай ей время.

— Время? — Афина останавливается, и я слышу, как звякают её браслеты. Она всегда носила слишком много металла на запястьях. Словно хотела, чтобы при ней было оружие, даже когда руки пусты. — Себастьян, у нас нет времени. Ты знаешь это лучше всех. Вокруг неё уже плетутся сети.

— Афина, — я тяжело вздыхаю. — Я знаю это лучше всех. Но я так же знаю Нурию и то, как она может поступить. Нурия не из тех, кто гнётся. Она скорее рассыплется в пыль, чем прогнётся под кем-то. И в этом её сила. И её проклятие.

Афина смотрит на меня с прищуром, и я знаю этот взгляд. Она пытается прочитать меня, как старую карту, где половина границ стёрта. Но карта моей души — это лабиринт, который я сам не до конца изучил.

— Успокойся, Афина. Успокойся и жди момента.

Я иду в сторону гаражей. Хочу прокатиться, хотя знаю, что не должен уходить из резиденции.

— Стой, — теперь меня окликнула Нурия.

Голос девушки застал меня врасплох. Оборачиваюсь и замечаю, что Нурия одета в облегающие платье и с завязанной косой.

Нурия идёт ко мне медленно, почти невесомо, но каждый её шаг отдаётся в моей груди глухим эхом. Она останавливается в двух шагах, и я чувствую себя так, будто стою перед судьёй, который уже вынес приговор, но пока не огласил его.

— Ты ведь не собирался уезжать, — говорит она, и голос её звучит ровно, без вопросительной интонации. — Ты просто хотел проверить, остановлю ли я тебя.

Я открываю рот, чтобы возразить, но она поднимает ладонь, и я замолкаю. Потому что в этом жесте — власть, которую она даже не пытается демонстрировать. Она просто есть.

— Я знаю тебя, Себастьян, — продолжает Нурия, и её пальцы на мгновение касаются моего запястья. Прикосновение короткое, почти случайное, но я чувствую его так, будто она оставила ожог. — Ты всегда проверяешь границы. Мои, свои, мира вокруг. Ты хочешь знать, насколько далеко можешь зайти, прежде чем кто-то скажет «стоп». И сегодня ты проверял меня.

Я сглатываю. В горле пересохло, как в пустыне.

— Нурия, я просто...

— Просто хотел убедиться, что я буду искать тебя, — перебивает она, и в её глазах мелькает что-то тёплое, почти нежное, но тут же скрывается за ледяной маской. — И ты получил свой ответ. Я пошла за тобой. Я окликнула тебя.

***

Дни шли довольно спокойно. Тренировки, разборы заданий. Нурия сидела в своём новом офисе, разбирала документы для поставки оружия. Сейчас она активно заключала сделки. Я услышал, что приехал Алексей Белов, с которым мы несколько месяцев назад заключили договор о том, что он будет на нашей стороне.

Афина и Доменико были в спарринге, когда я закончил кардиотренировку, и пока они были отвлечены, я незаметно вышел из спортивного зала. Я шёл к ней. Не знаю, что заставило меня прекратить тренировку так быстро. Наверное дикое желание снова трахнуть её. Но когда я подошёл к двери её кабинета, я замер. Сквозь матовое стекло я видел её силуэт — она сидела за столом, склонившись над бумагами, и в этом жесте было столько сосредоточенной власти, что у меня перехватило дыхание. Мои пальцы сжались в кулаки. Я хотел войти. Хотел смять все эти чёртовы документы, разбросать их по полу и прижать её к столу, чтобы она забыла о поставках, о старейшинах, о мире, который давит на её плечи. Хотел, чтобы она помнила только мои руки, моё дыхание, моё имя.

Но вместо этого я постучал.

— Войдите, — раздался её голос, ровный, деловой, без намёка на ту уязвимость, которую она показывала мне в ту ночь.

Я открыл дверь и вошёл. Нурия подняла голову, и на мгновение в её глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся чем-то тёплым, почти голодным. Но она быстро взяла себя в руки, поправила воротник блузки — жест, который я уже научился распознавать. Она нервничает. Или хочет меня. Или и то, и другое одновременно.

— Себастьян, — произнесла она, откладывая ручку. — Ты рано закончил тренировку.

— Устал, — соврал я, закрывая за собой дверь и поворачивая ключ в замке. Щелчок прозвучал в тишине кабинета как выстрел.

Нурия приподняла бровь, но ничего не сказала. Она откинулась на спинку кресла, скрестила руки на груди и смотрела на меня с вызовом, который я знал слишком хорошо. Этот взгляд говорил: «Ну давай, попробуй. Я не буду останавливать».

— Ты выглядишь напряжённым, — заметила она, и в голосе проскользнула лёгкая насмешка. — Плохо спал?

— Спал, — я подошёл к столу и положил ладони на его край, нависая над ней. — Но мне снилась ты.

Её щёки едва заметно порозовели. Только я мог видеть это — как цвет разливается под её смуглой кожей, как она прикусывает губу, чтобы не улыбнуться. Она ненавидела, когда я выбивал её из равновесия. И любила это так же сильно.

— Мне нужно разобрать контракты с Беловым, — сказала она, но голос её дрогнул, когда я протянул руку и провёл пальцем по тыльной стороне её ладони. — Он приехал раньше срока, и я не уверена, что...

— Алексей подождёт, — перебил я, обходя стол и оказываясь рядом с её креслом. — Он ждал несколько месяцев, подождёт ещё пятнадцать минут.

Нурия подняла на меня глаза, и в них плескалось что-то опасное. Желание, смешанное с властью, — она боролась с собой, решала, позволить ли мне взять верх или напомнить, кто здесь дон.

— Ты слишком самоуверен, — сказала она тихо, но не отстранилась, когда я наклонился к ней, упираясь руками в подлокотники кресла, замыкая её в ловушку своего тела.

— Ты сама меня таким сделала, — прошептал я, чувствуя её дыхание на своих губах. — Ты дала мне право быть рядом. Ты дала мне право хотеть тебя. И я хочу, Нурия. Каждую секунду. Каждую минуту. Когда ты говоришь о поставках оружия, я думаю о том, как твои пальцы сжимают мои волосы. Когда ты подписываешь контракты, я представляю, как ты кусаешь мою губу.

Она выдохнула, и это был не вздох, а сдавленный стон, который она пыталась удержать внутри. Её рука поднялась и сжала мою футболку на груди, притягивая ближе.

— Ты невыносим, — прошептала она. — Знаешь это?

— Знаю, — я коснулся губами её шеи, чувствуя, как бьётся её пульс — быстро, суматошно, как загнанная птица. — Но ты всё равно меня терпишь.

Нурия рассмеялась, коротко и хрипло, и это был смех, который она позволяла только мне. Она потянула меня за футболку, заставляя наклониться ниже, и я подчинился, проваливаясь в её поцелуй, в её тепло, в её запах, который смешивал розу и порох.

Я оторвался от неё только для того, чтобы подхватить её на руки. Она вскрикнула от неожиданности, но тут же обхватила меня ногами, прижимаясь всем телом. В её глазах горел огонь, который я хотел видеть каждое утро, каждый вечер, каждую минуту, которая осталась у нас до того момента, когда мир снова попытается нас разорвать.

— Себастьян, — выдохнула она, когда я усадил её на край стола, сметая в сторону бумаги, стопки контрактов, ручки. Они посыпались на пол, и мне было всё равно. — Если кто-нибудь узнает...

— Никто не узнает, — я провёл рукой по её бедру, поднимая подол платья. — Я обещаю.

Она смотрела на меня сверху вниз, и в этом взгляде было всё — доверие, страх, желание и та самая хрупкая нежность, которую мы оба боялись назвать по имени.

— Я люблю тебя, — вдруг сказала она, и слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец.

Я замер. Мир перестал существовать за пределами этого кабинета, за пределами её голоса, её рук, её глаз.

— Я знаю, — ответил я, и это было единственное, что я мог сказать, не разрыдавшись, как мальчишка. — Я тоже.