Её прозвали тёмный ангел

— Нурия.

Голос Афины вернул меня к реальности. Она стояла в проёме кухни, держа в руке зажжённую сигарету — хотя мы все знали, что курить в арендованной квартире нельзя. Но сейчас запреты казались смешными.

— Я пробила того типа из аэропорта, — сказала она, выпуская дым в сторону приоткрытой форточки. — Его зовут Лука Брунетти. В прошлом году он числился в охране виллы Маттео, но потом его якобы уволили за пьянку. Якобы, — повторила она с усмешкой. — Думаю, Маттео просто перевёл его в теневой штат. Таких у него человек семь-восемь, они не светятся в официальных документах, но пасут нужных людей. Теперь Брунетти пасёт нас.

— Откуда он знает про Стамбул? — спросила я, хотя ответ уже знала.  

— Неважно, — отрезала Афина. — Важно, что Брунетти здесь. Он прилетел вчера утром, и с тех пор его телефон молчит. Либо он работает в полной тишине, либо у него второй номер, которого нет в базах Айхана. Я склоняюсь ко второму.

— Он охотник. А мы дичь, которую загнали в угол.

Афина пожала плечами, но в её глазах мелькнула искра согласия. Она докурила сигарету, затушила о блюдце, которое предусмотрительно принесла с собой, и отправила окурок в пустую банку из-под оливок.

— Я взяла на себя смелость проверить кое-что ещё, — продолжила она, присаживаясь на край стула. Её голос стал тише, словно она боялась, что даже стены этой квартиры имеют уши. — Помнишь того парня, который продал нам карту с пометками Маттео? Ту, что вела к старому тоннелю у Босфора?

Я кивнула. Мы обе знали, что это был не просто продавец, а один из бывших людей Маттео, перебежчик, которому мы заплатили не только деньгами, но и обещанием защитить его семью. С тех пор он исчез, словно его никогда не существовало.

— Так вот, — Афина наклонилась вперёд, и в полумраке кухни её лицо казалось вырезанным из камня. — У Брунетти такой же шрам на запястье, как у того парня. Я видела на видео из аэропорта, когда он поднимал руку, чтобы поправить очки. Я увеличила кадр. Это совпадение? Или Маттео не увольняет своих людей. Он их просто... перепривязывает. Один номер, одно задание, одна жертва.

— Он не просто перепривязал его, — прошептала я, чувствуя, как холодок пробежал по спине. — Он использовал его. Скорее всего, тот парень сам привёл нас в ловушку.

— Именно. И теперь Маттео послал Брунетти за нами. Он знает, что мы что-то ищем, и хочет остановить нас любой ценой. 

***

— Мотылёк, просыпайся, — голос Себастьяна так сладок, мне кажется, что это сон, но когда чувствую его прикосновение, понимаю, что он реален. 

Я открыла глаза, и первое, что увидела — его лицо. Бледное, осунувшееся, но глаза горят тем же лихорадочным светом, как при нашей последней встрече. 

Мы вернулись на Сицилию совсем недавно, и я успела соскучиться по все, в особенности по Себастьяну. 

Я села на кровати, всё ещё не до конца веря, что мы действительно здесь, на этой пыльной сицилийской вилле, где за окнами шуршат оливковые рощи, а внизу, в бухте, плещется море, пахнущее солью и свободой. Но свобода эта была обманчивой — я слишком хорошо знала, что Маттео достанет нас и здесь, если мы замешкаемся.

Себастьян присел рядом, и его рука легла мне на плечо — тёплая, живая, в отличие от всего, что окружало нас последние недели.

— Ты вся дрожишь, — сказал он, и в голосе послышалась та мягкая укоризна, которая всегда выводила меня из оцепенения. — Хочешь, я принесу тебе что-нибудь горячее?

— Нет, — я перехватила его ладонь и сжала, чувствуя, как дрожь постепенно уходит. — Лучше скажи, что мы будем делать теперь. Афина ушла к своему информатору, Брунетти где-то рядом, а у нас даже нет чёткого плана.

Он усмехнулся — той самой кривой усмешкой, которая делала его похожим на мальчишку, застигнутого на шалости.

— А с каких пор у нас есть планы? Мы всегда летим на ощупь, мотылёк.

Я фыркнула, хотя внутри что-то дрогнуло от этого дурацкого прозвища. Он называл меня так с нашей первой встречи.

— Полёт на ощупь кончился тем, что в прошлый раз мы чуть не сгорели в подвале Рихтера, — напомнила я, не разжимая пальцев. — Мне нужна карта. Или хотя бы имя. Афина не сказала, к кому пошла?

Себастьян покачал головой, и прядь тёмных волос упала ему на лоб — он давно не стригся, и это делало его старше, суровее, хотя глаза всё ещё смеялись.

— Сказала, что сама не знает. Ей передали записку. 

— Это на неё не похоже, идти на встречу с незнакомцем, — говорю я. — Афина — параноик со стажем. Она проверяет людей, как минное поле, прежде чем ступить на него.

Себастьян пожал плечами, но его пальцы чуть сильнее сжали моё плечо.

— Может, она просто устала быть параноиком.

— Может, — согласилась я. — Но я всё равно не могу отделаться от ощущения, что что-то нечисто. Это слишком подозрительно, Себастьян. Афина не рискует просто так.

Он притянул меня к себе. 

— Я знаю. Если что-то пойдёт не так , то мы вмешаемся. 

***

Мы с Себастьяном сидели на крыше комплекса. Афина вернулась с новостями, и была довольна, что добыла информацию. Я не особо радовалась тому, что она одна решилась на вылазку, но с другой стороны я всё равно гордилась ей. 

Я беру в руку ладонь Себастьяна. За последнее время мне не хватало его присутствия и прикосновения к нему. Я скучала так же, как скучал он. Больше всего мне хотелось, чтобы сейчас нас никто не отвлекал. 

— Я знаю, что ты не хотела, чтобы она шла одна, — тихо проговорил он, поглаживая большим пальцем мою кожу. — Но Афина — не та, кого можно остановить, когда она что-то решила. Она слишком похожа на тебя в этом.

Я усмехнулась, хотя внутри всё сжалось от нежности к ним обоим.

— Мне кажется, или ты только что сказал мне комплимент?

— Я сказал правду, — ответил он, и в его голосе скользнула улыбка. — И если она вернулась целой и довольной, значит, её план сработал. А значит, у нас есть ещё один день, чтобы быть здесь. Вместе.

Я молча сжала его пальцы крепче, вдыхая вечерний воздух, смешанный с запахом бетона и далёкого города. Где-то внизу хлопнула дверь, послышались голоса — кто-то из наших возвращался с дежурства. Но здесь, наверху, этот шум казался приглушённым, словно из другого мира.

— О чём ты думаешь? — спросил Себастьян, нарушая тишину, но не тревожа её.

— О нас, — отвечаю ему. — О том, что будет дальше.

— А дальше будет всё то, что мы сами захотим.

— Знаешь, — говорю я, не поворачивая головы, — я всегда думала, что «хотеть» — это слабость. Что желания делают нас уязвимыми. А теперь я сижу здесь, с тобой, и понимаю: я хочу так много, что мне становится страшно.

Он тихо смеётся — этим своим особенным смехом, который я слышу скорее грудью, чем ушами.

— Страшно — это хорошо. Значит, есть что терять.

— Ты прав, — тихо говорю я, и мой голос звучит хрипло, будто я долго молчала. — Но если есть что терять, значит, есть и за что держаться. Только вот я не знаю, как научиться отпускать контроль. Как позволить себе просто... быть.

Он притягивает меня ближе, и я утыкаюсь носом в его плечо.

— А ты и не должна, — отвечает он, проводя рукой по моим волосам. — Просто иногда позволяй мне держать тебя, пока ты сама не научишься. Я никуда не уйду.

Я поднимаю голову и смотрю на него — на эти глаза, в которых сейчас нет ни тени привычной насмешки, только спокойная, твёрдая уверенность.

— Обещаешь? — вопрос срывается раньше, чем я успеваю его остановить, и звучит по-детски наивно, но я не хочу его забирать.

Себастьян наклоняется и целует меня в лоб — медленно, почти торжественно.

— Обещаю. 

— Я верю тебе, — говорю я, и слышу, как собственные слова звучат на вес золота. Как будто я впервые в жизни произношу их вслух, и они не обжигают язык, не оставляют после себя горечи.

Он смотрит на меня чуть дольше, чем обычно, и я знаю, что он тоже это чувствует — этот момент, который нельзя удержать, но можно запомнить до последнего вздоха.

— Тогда нам стоит спуститься, — говорит Себастьян с лёгкой усмешкой, выпуская меня из объятий, но не отпуская моей руки. — Кажется, там уже накрывают ужин. 

Я нехотя поднимаюсь, чувствуя, как прохладный ветер касается щёк, и на мгновение задерживаю взгляд на горизонте — там, где огни города размываются в лиловую дымку. Сейчас это не наш враг и не наше убежище. Просто картинка, которая останется в памяти одним из тех редких вечеров, когда сердце не сжимается от тревоги.

Мы спускаемся по ржавой лестнице, и каждый шаг отдаётся эхом в пустом пролёте. Себастьян идёт впереди, пропуская меня на узких поворотах, и я машинально отмечаю, как он привычно оглядывает углы — даже здесь, в относительной безопасности, старые привычки не умирают.