Глава 20
Себастьян
У каждого есть множество секретов. Мои не хуже. В моём случае я пытаюсь скрывать их. Получается хреново. Вот и сейчас, стоя перед зеркалом, я не мог унять дрожь в руках. Пальцы скользили по мокрой раковине, оставляя на кафеле грязные разводы. В лицо мне смотрел не я — вернее, я, но слегка сдвинутый по фазе реальности. Зрачки были слишком широкими для полуночи, а под глазами залегла такая тень, будто я не спал неделю. На самом деле я спал. Просто во сне ко мне приходили не сны, а явки. И каждая из них оставляла свой отпечаток. Я сунул руки под ледяную воду, надеясь, что холод соберет меня по кусочкам, но вода стекала по запястьям, а дрожь переходила в мелкий, почти незаметный озноб, который чувствовал только я. И, кажется, зеркало. Оно тоже сегодня нервничало — стекло едва заметно пульсировало в такт моему сердцу, как будто отражало не внешность, а мое нутро, выворачивая его наизнанку.
Я зажмурился. Один. Два. Три. Когда открыл глаза, на стекле проступила тонкая трещина, которая начиналась от моего отражённого виска и уходила куда-то в потолок. Я знал, что этого не миновать. Трещины в зеркалах — дурной знак, но мой знак был не просто дурной. Он была предвестником, сигналом, который я слишком долго игнорировал. Каждый раз, когда я приближался к грани, когда тайное грозило вырваться наружу, мир вокруг начинал трещать по швам. Сперва стекло, потом стены, потом, наверное, и я сам.
Вдох, выдох.
Я собираю себя по кусочкам раз за разом. Я держусь из последних сил.
Я слишком похож на своего отца и пытаюсь бороться с этим. Он был с мафией, как и я. Уходить я не собираюсь, во многом из-за Нурии. Но я не хочу быть таким же отшибленным и злым, как он.
Я снова посмотрел в зеркало — трещина уже раздвоилась, пустив тонкую паутину в сторону раковины. В её изломах я увидел не своё лицо, а его. Отец смотрел на меня из-за стекла тяжёлым, выцветшим взглядом, каким смотрят на приговорённых. Он ничего не говорил, но я знал, что он хотел сказать: «Ты уже такой же. Просто пока не понял».
— Заткнись, — прошептал я в пустоту. — Тебя здесь нет.
Но зеркало не слушалось. Оно дышало. Каждая трещина пульсировала тусклым серым светом, и в этом свете я видел сцены, которые пытался похоронить в себе: переулок, мокрый асфальт, железный запах крови и его руки — моего отца — сжимающие чужое горло. Я тогда стоял в трёх метрах и не отворачивался. Мне было двенадцать. С этого дня я и начал копить свои секреты, как пули в барабане.
— Себастьян? — я услышал голос Нурии в своей комнате.
Выхожу из ванной. На Нурие чёрная шёлковая пижама, выглядит она потрясно. Волосы распущены, падают на плечи мягкой волной, и в полумраке комнаты она кажется не человеком, а частью того самого сна, где явки приходили ко мне вместо снов. Она сидит на краю кровати, поджав ноги, и смотрит на меня с той спокойной настороженностью, которая всегда появляется у неё в такие ночи. Когда она успела прийти? Не важно, она уже здесь, в моей спальне. Она не знала всего, что со мной происходит. Не знала моих грязных секретов.
— Я думал ты работаешь над документами, которые тебе дал Алессио.
— Закончила.
Её взгляд скользнул по моему лицу, задержался на едва заметной царапине у виска. Я знал, что она видит. Она видит всё, но никогда не задаёт прямых вопросов. Как же мне хочется открыться ей, рассказать о прошлом, которое меня тяготит. Но я не могу. Боюсь, она отталкнёт меня, возненавидит, а этого мне не хотелось. Я хочу, чтобы Нурия была моей.
— Ты выглядишь уставшим, — сказала она, и я почувствовал, как её слова, нежные, как шёлковая ткань её пижамы, окутывают меня. — Алессио всегда выжимает все соки.
Я кивнул, не в силах произнести и слова. Её присутствие действовало успокаивающе, но одновременно усиливало мою внутреннюю борьбу. Хотелось утонуть в её глазах, забыть о трещинах, о нём, о себе. Но я знал, что это лишь временное убежище, а настоящая битва ждёт меня впереди.
— Давай, — она протянула руку, и я, не раздумывая, взял её. Её ладонь была тёплой и мягкой, полной жизни. — Я сделаю тебе массаж. Может, это хоть немного тебя расслабит.
Во время прибывания в Милане, мы с Нуриёй стали ближе. Расслабляли друг друга и просто были вместе. Мне это нравилось и нравится до сих пор. Я не хочу терять эту нить между нами.
Её пальцы начали медленно скользить по моим плечам, разминая напряженные мышцы. Каждый прикосновение было словно бальзам, снимающий слой за слоем ту боль, что скрывалась под кожей. Я положил голову ей на колени, закрыв глаза. Мягкие волны её волос щекотали лицо, и я вдыхал их тонкий, едва уловимый аромат. В такие моменты казалось, что весь мир сужается до этого пространства, до её рук, до её дыхания.
— Ты лучше, чем он, Себастьян, — прошептала она, и я почувствовал, как дрожь пробежала по моему телу. Её слова были как глоток свежего воздуха в душной комнате. — Я вижу это.
Я когда-то говорил ей об отце. Удивительно, что она помнит. Она продолжила массаж, и я позволил себе полностью расслабиться, отдавшись её заботе. Теперь она не просто девушка, с которой мы стали ближе в Милане. Она — мой союзник, мой свет впереди.
— Почему ты согласилась стать капо? — спросил её я.
Она молчала, и тишина наполнилась тяжестью. Я почти пожалел о своём вопросе, боясь спугнуть это хрупкое спокойствие, которое она создавала вокруг нас. Но мне нужно было знать.
— Потому что я устала быть пешкой, — ответила она наконец, и в её голосе послышалась сталь, скрытая под бархатом.
— Я знаю, каково это, — сказал я, и мой голос прозвучал глубже, чем обычно. — Быть под чьей-то волей, когда твоя собственная рвётся на свободу. Но капо... это не свобода, Нурия. Это другая клетка.
Она отняла руки, и лёгкое прикосновение исчезло, оставив после себя лишь лёгкий холодок. Я открыл глаза и увидел, как она смотрит на меня.
— Иногда, чтобы сломать клетку, нужно стать её архитектором, Себастьян. Нужно понять её изнутри.
— И ты думаешь, что сможешь контролировать эту клетку? — я старался говорить спокойно, хотя внутри меня бурлил вихрь противоречивых чувств. — Что ты сможешь диктовать её правила, а не стать очередной жертвой её законов?
Нурия чуть склонила голову, и складка между её бровями стала ещё более выраженной. Её взгляд стал ещё пристальнее, словно она сканировала меня, ища слабое место, или, может быть, пытаясь найти отражение своих собственных сомнений.
— Контроль — это иллюзия, Себастьян, — прошептала она, и бархат в её голосе вновь завладел ситуацией, но теперь сталь была слышна всё отчетливее. — Есть лишь игра. Игра на выживание. И я выбираю играть по своим правилам, даже если это означает стать частью того, что я презираю.
— И что ты выиграешь, став архитектором этой клетки? — спросил я, чувствуя, как холодок от её ушедших рук проникает глубже, под кожу. — Станешь ли ты свободной или просто поменяешь ключи от замка?
Она медленно провела пальцем по своему предплечью, там, где когда-то, возможно, красовалась татуировка или шрам, скрытые теперь под тканью рукава. Её взгляд на мгновение упал в пустоту, а затем вновь вернулся ко мне.
— Я выиграю право выбирать, — сказала она, и в её голосе появилась новая нота, почти уязвимая.
— Право выбирать что? — мой голос дрогнул, несмотря на мои усилия. — Выбирать, кого предать? Кого погубить?
Я видел, как её губы дрогнули, словно она хотела что-то сказать, но сдерживалась. Тень сомнения мелькнула в её глазах, заставив меня на секунду поверить, что я могу достучаться до неё, разбудить ту Нурию, которую я знал. Но она быстро взяла себя в руки.
— Право выбирать, — повторила она, её голос стал твёрже, — какую цену я готова заплатить за свою безопасность. За безопасность тех, кого я могу защитить.
Я молчал, впитывая каждое слово, каждый оттенок её голоса. Ее трансформация была одновременно завораживающей и пугающей. Нурия, когда-то воплощение справедливости и сострадания, теперь говорила на языке прагматизма, граничащего с цинизмом. Каждый её слог становился очередным винтиком в стене, которую она возводила между нами, между тем, кем она была, и тем, кем становилась.
— Цена безопасности? — наконец произнёс я, мои слова были тихими, но наполненными горечью. — А какая цена у твоей души, Нурия? Сколько ты готова отдать, прежде чем не останется ничего, за что стоило бы бороться? Ты говоришь о защите, но кого ты защищаешь, когда сама становишься частью зла, которое пытаешься остановить?
На её лице промелькнула едва уловимая гримаса, мгновение, когда маска идеальной марионетки чуть дрогнула. Но тут же она сменилась прежней непроницаемостью. Она отвернулась, её взгляд снова затерялся где-то вдалеке, словно выискивая новые горизонты для своих, теперь уже чужих, амбиций.
— Душа — это роскошь, которую я больше не могу себе позволить, Себастьян, — ответила она, её голос стал более отдаленным. — У меня есть ответственность. Есть те, кто полагается на меня. И я не могу позволить себе роскошь слабости, когда речь идет о их выживании. Мой выбор — это выбор силы.
Я хотел рассмеяться ей в лицо — горько, разочарованно, — но вместо этого почувствовал, как внутри меня что-то оседает, как пепел после пожара. Сила. Она говорила о силе, а я видел лишь ещё одну цепь, которую она добровольно на себя надела, убеждая себя, что это доспехи.
— Сила, — повторил я, смакуя это слово, будто пробуя его на вкус. — Ты путаешь силу с умением делать больно, Нурия. С умением закрывать глаза на то, что ты причиняешь страдания тем, кто не заслужил этого. Настоящая сила — это когда ты можешь раздавить врага, но выбираешь не делать этого. Когда ты держишь в руках оружие, но не стреляешь.
— Ты говоришь о выборе, Себастьян, — её голос снова стал холодным, почти неживым. — А твой выбор — это идеализм. Идеализм, который обрекает людей на гибель.
— Идеализм, который, возможно, спасёт нас от превращения в тех, кого мы ненавидим, — возразил я.
***
Войны, битвы — это не меняется. Разброд и шатания продолжались, но без моего участия. Я смотрел на то, как парни из отряда пьют пиво. Нурие бы не понравилось. Она, как капо, пресекала это, ведь это её обязанность, но так же она понимала, что ребятам нужна разрядка. Вечерний воздух был пропитан запахом дыма от костра и какой-то незнакомой травы. Шум разговоров, смех, звон бутылок — всё это сливалось в единый гул, заглушая тревожные мысли. Мне было не по себе. Я ощущал себя чужим, наблюдателем, даже когда был частью этой группы.
Я взял бутылку пива из ящика и присоединился к остальным. Вливаясь в разговор, наконец чувствую себя самим сабой.
— Себастьян, ты чего такой кислый? — спросил Эрик, толкнув меня локтем в бок. — Ты с нами или с призраками разговариваешь?
Я заставил себя улыбнуться, широко, по-дружески, и поднял бутылку в шутливом тосте.
— С вами, — отвечаю я. — Давайте выпьем за нас!
— За нас! — подхватили парни, и десяток горлышек с металлическим звоном столкнулись в центре круга. Пиво плеснулось через край, попало на пальцы, но никто не обратил на это внимания. Мы пили — кто жадно, кто смакуя, кто залпом, чтобы быстрее добраться до следующей бутылки. Я же пил медленно, позволяя горьковатой жидкости растекаться по языку, но она не прогоняла горечь внутри.
— За нас! — повторил я уже тише, скорее для себя, чем для них.
Эрик хлопнул меня по спине так, что я чуть не поперхнулся, и его широкая улыбка озарила прокопчённое лицо.
— Вот это другой разговор! А то ты сидишь, как на похоронах. Мы тут, блин, живые, дышим, война почти кончилась. Надо радоваться!
Действительно ли кончалась война? Нет, не уверен. Но зато я знаю, что этот вопрос решается. Война не кончилась, она просто изменилась. Мы боролись за свободу, но теперь нам предстоит построить новый мир.
Я сделал ещё один глоток, позволяя горечи осесть где-то в груди, и перевёл взгляд на огонь. Языки пламени жадно лизали чёрное нутро костра, вырывая из темноты лица моих товарищей. Они смеялись, хлопали друг друга по плечам, травили байки, которые с каждым разом обрастали всё новыми немыслимыми подробностями. Они были живыми, настоящими. Их смех, их грубые шутки, даже их запах — всё это было осязаемо, реально.
— Эй! — раздался знакомый женский голос. — Кто разрешал вам пить?
Вот она, моя Нурия.
Нурия, как всегда, появилась бесшумно, словно призрак, хоть и была вполне материальна. Ее фигура в форме, всегда идеально подогнанной, выделялась даже в полумраке. На лице — привычное нахмуренное выражение, но я видел, как она старается скрыть улыбку. Её взгляд прошёлся по нашим бутылкам, задержался на моём лице.
— Не то чтобы я не понимала, — подумала Нурия, — но приказ есть приказ. — Она подошла ближе, и запах её духов — лёгкий, цитрусовый — смешался с дымом костра. — Да и, признаться, сама бы не отказалась от бутылочки после такого дня.
Но она была капо. И её ответственность требовала строгости.
Она остановилась напротив меня, её пальцы ловко защёлкнули крышку моей бутылки. Я почувствовал её лёгкое прикосновение к моей руке, как молнию, пронзившую тело. Наши взгляды встретились, и в её глазах я увидел ту самую усталость, которую так старался развеять мой смех. Война действительно изменила нас всех, но она же и сблизила, связав невидимыми нитями в этом адском котле.
— Нурия, милая, ты же знаешь, что мы это заслужили, — попытался оправдаться, но голос мой прозвучал хрипло. Она лишь покачала головой, её губы тронула едва заметная усмешка.
— Заслужили, не спорю, — ответила она, её голос был тихим, почти шёпотом, — но от этого приказ не отменяется.
Она взяла бутылку, повертела её в руках, словно оценивая вес своих действий. Потом, к моему удивлению, она открутила крышку и сделала небольшой глоток. Глаза её закрылись на мгновение, и я увидел, как спадает напряжение с её лица.
— Чёрт возьми, права была, — пробормотала она, возвращая бутылку мне.
— Я знаю, что ты понимаешь, — сказал я, беря бутылку. — Но ты — капо, и ты должна следовать правилам.
— Следовать правилам, — повторила она, наклоняясь ко мне ближе, так что её голос стал слышен только мне. — Ты прав, Себастьян. Я должна. Но если бы я следовала правилам всегда, ты бы сейчас сидел не здесь, а в карцере за самовольную отлучку в ту ночь под Перемышлем.
Я открыл рот, чтобы возразить, но она приложила палец к моим губам — жест, от которого всё внутри меня сжалось в тугой узел. Её пальцы пахли порохом и теми самыми цитрусами. Она отняла руку так же быстро, как и прикоснулась, и выпрямилась, снова превращаясь в непроницаемого капо.
— Ладно, — громко сказала она, обращаясь уже ко всем, и её голос вернул себе командирскую твёрдость. — Допивайте. Но чтобы через час все были в комнатах и без запаха. Я не хочу завтра нюхать перегар на тренировке. Это понятно?
— Так точно, капо! — рявкнул Эрик, салютуя бутылкой, и вся компания разразилась смехом.
Нурия закатила глаза, но я видел: она довольна. Она умела быть строгой, но никогда не была жестокой. В этом и заключался её талант. Она развернулась и направилась к зданию комнат, но на полпути остановилась, обернулась и бросила на меня короткий взгляд. Молчаливый. Требовательный. Такой, что я понял: она ждёт меня.
Я допил остатки пива в два глотка, поставил пустую бутылку в ящик и поднялся. Парни проводили меня одобрительными свистами и шуточками, но я не обращал на них внимания.
Она ждала меня у входа, скрестив руки на груди. Теперь, когда мы остались одни, маска строгости окончательно спала, и я увидел ту Нурию, которую знал только я: уставшую до черноты под глазами, но несгибаемую.
— Ты знаешь, что я не против, когда вы отдыхаете, — начала она тихо, почти извиняясь. — Но нельзя терять бдительность. Даже сейчас. Особенно сейчас.
— Я понимаю, — ответил я, подходя ближе. Между нами оставался всего шаг, и я чувствовал исходящее от неё тепло, слышал её дыхание. — Просто... иногда хочется забыться. Хотя бы на вечер.
Она посмотрела на меня долгим взглядом, в котором смешались боль и нежность.
— Знаешь, что я поняла за эти годы? — спросила она, и её голос дрогнул. — Забыться легче всего. А вот не забыть — и при этом жить дальше — вот это настоящее искусство. Мы скоро выйдем из этой войны, Себастьян. Но мы выйдем не в пустоту.
— Не в пустоту, — повторил я, пробуя слова на вкус. — А куда же?
Она опустила руки, и я заметил, как её пальцы слегка дрожат — то ли от холода, то ли от того, что она позволила себе быть уязвимой.
— Я не знаю, — призналась она, и это прозвучало почти как исповедь. — Но я хочу, чтобы там было что-то настоящее. Не приказы, не донесения, не бесконечные карты и схемы. Что-то, за что стоит бороться, кроме этого проклятого квадрата на линии фронта.
Она перевела взгляд на небо — чёрное, усеянное звёздами, которые не замечали наших войн. В этом жесте было столько тоски, что у меня перехватило горло.
— Нурия, — тихо позвал я, делая ещё один шаг вперёд. Теперь между нами осталось лишь дыхание. — Ты говоришь так, будто уже видишь этот конец. Будто мы уже там. Но мы ещё здесь, и я... я не хочу, чтобы ты ушла в свои мысли и оставила меня позади.
Она резко повернулась ко мне, и я увидел в её глазах блеск, который не был слезами — скорее ярость, смешанная с отчаянной нежностью.
— Ты не останешься позади, — проговорила она. — Ты и я. Мы вместе выйдем из этой проклятой мясорубки.
Она сделала паузу. Ветер шевельнул её волосы, и я поймал себя на мысли, что запоминаю каждую прядь, каждую тень, падающую на её скулы.
— Но, Себастьян, — продолжила она, и голос её стал тише, почти интимным, — я не хочу, чтобы мы просто вышли. Я хочу, чтобы мы остались. Ты понимаешь, о чём я?
— О том, чтобы перестать быть солдатами? — спросил я, хотя знал, что она имеет в виду нечто большее.
Она покачала головой, и в её улыбке мелькнула горечь.
— Нет. Мы всегда будем солдатами. Это не смыть. Я о том, чтобы перестать быть тенями. Чтобы научиться жить не между боями, а для себя. Для нас.
— Я не знаю, что будет там, после. Но я знаю, что хочу, чтобы ты была рядом. И не только в строю.
— И не только в строю, — повторил я, и слова эти повисли между нами, тяжёлые, как свинец, и одновременно лёгкие, как первый снег. — Я хочу просыпаться и видеть твоё лицо не на утреннем построении. Я хочу знать, что ты смеёшься не только когда мы выигрываем очередную безнадёжную позицию. Я хочу...
Я запнулся, потому что в горле вдруг пересохло, а все слова, которые я репетировал в тишине своих ночных дежурств, куда-то исчезли. Она смотрела на меня так, что я чувствовал себя прозрачным, и это было страшнее любого боя.
— Хочешь — чего? — спросила она, и в голосе её не было насмешки, только ожидание.
Я сделал глубокий вдох и выпалил:
— Я хочу заслужить право называть тебя своей. И не потому, что ты капо, а я солдат. А потому что я — это я, а ты — это ты. И мне плевать на уставы, на субординацию, на всё, что нам вбили в головы за эти годы. Я хочу, чтобы, когда кончится война, ты была рядом. Просто рядом.
Её глаза расширились, и в этот момент я увидел в них всю вселенную — безграничную, полную тайн и обещаний. Это был взгляд, который мог бы сжечь города или сплести новые миры. Секунда растянулась, став вечностью, во время которой мы говорили без слов, наши души сливались в беззвучном диалоге, пронизанном всем, что пережили: страхом, потерями, редкими моментами счастья, которые теперь казались бесценными.
Потом она шагнула вперёд, сокращая последнее расстояние между нами. Её руки легли на мои плечи, и я почувствовал тепло её кожи сквозь ткань формы, словно первое весеннее солнце после долгой зимы. Я закрыл глаза, позволяя её прикосновению смыть с меня всю грязь, всю жестокость этого мира, всю тяжесть прожитых лет.
— Ты уже заслужил, Себастьян, — прошептала она, её голос дрожал от переполнявших её чувств. — Ты заслужил это тысячу раз. С того момента, как ты спас меня на гоночной трассе.
Оттолкнувшись от моих плеч, она медленно провела ладонями по моему лицу, словно пытаясь высечь из камня новую скульптуру — ту, что видела в моих глазах. Её пальцы зарылись в мои волосы, а губы коснулись моих, сначала робко, затем всё более уверенно, пробуждая во мне бурю чувств, которую я давно пытался укротить. Это было не касание капо и солдата, а встреча двух душ, израненных, но не сломленных.