Глава 19
Я сжимаю пальцы, вплетённые в ладонь Себастьяна, и чувствую, как он отвечает на это лёгким нажатием. Себастьян ведёт машину с той спокойной уверенностью, которая всегда меня успокаивала, но сегодня даже его присутствие не может заглушить тупую боль в груди. За окнами «Альфа-Ромео» проплывают знакомые с детства пейзажи: сухие каменные стены, оливковые рощи, синее море, которое кажется разлитым чернилами. Мы возвращаемся.
— Ты вся дрожишь, — тихо говорит Себастьян, не поворачивая головы. Его голос низкий, ровный, как всегда, но я знаю, что он тоже напряжён. Он боится не за себя — он боится за меня, за то, что скажет мой отец. Дон Алессио.
— Это ветер, — отвечаю я, но мы оба знаем, что это неправда. Это предчувствие. Сицилия никогда не была моим домом в том смысле, в каком другие называют домом уют и тепло. Здесь пахнет кровью и честью, и каждый камень помнит имена тех, кто предал и был предан.
Я смотрю в зеркало заднего вида. Два чёрных «Мерседеса» неотступно следуют за нами — охрана, которую отец выслал навстречу. Они не обгоняют, не сигналят, просто держат дистанцию, как тени. Это напоминание: мы больше не в Милане, где я могла исчезнуть в толпе, побыть просто девушкой, а не дочерью дона. Здесь за мной следят даже деревья.
Внезапно я понимаю, что сжимаю его руку так сильно, что побелели костяшки. Себастьян бросает быстрый взгляд на меня, и я вижу в его глазах ту же тревогу, которую пытаюсь скрыть. Он никогда не был трусом, но мой отец — человек, который может уничтожить одним словом.
— Твой отец не простит, если увидит тебя такой бледной, — усмехается он, пытаясь разрядить тяжесть. — Решит, что я плохо кормил тебя в Милане.
Я выдавливаю улыбку, но она не касается губ. Себастьян прав. Отец не простит моей слабости. Для дона Алессио, для семьи, для чести — я должна быть сильной. Я должна показать, что я его дочь, порождение этой земли, где любовь и смерть танцуют вечный вальс. Но страх сковывает меня, холодный, липкий, как влажный камень древних руин. Именно этот страх заставляет меня крепче сжать руку Себастьяна. Его рука — моя единственная опора в этом возвращении в прошлое, в мир, от которого я так долго хотела сбежать.
Алессио ждал нас у входа в резиденцию. Высокий, статный, с сединой, тронувшей виски, он казался высеченным из того же камня, что и древние стены его поместья. Его взгляд, проникающий насквозь, цепко ухватил меня, мгновенно оценивая. Увидев мою дрожь, он лишь едва заметно приподнял правую бровь, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на разочарование.
— Добро пожаловать домой, Нурия.
— Отец, — отвечаю я, и мой голос звучит ровно, почти как его, хотя внутри всё сжимается в тугой узел. — Ты выглядишь хорошо.
Он усмехается — коротко, сухо, без тени тепла.
— Ты научилась лгать в Милане. Это хорошо. Пригодится.
Он переводит взгляд на Себастьяна, и этот взгляд тяжелее любого допроса. Отец окидывает его с головы до ног, задерживаясь на его руках, на осанке, на том, как Себастьян стоит — чуть позади меня, но не прячась. Он держится с достоинством, но не с вызовом. Дон Алессио не терпит вызова.
— Себастьян, — произносит отец его имя так, будто пробует на вкус яд. — Мне докладывали о тебе. Ты хорошо справлялся с делами в Милане. Но Милан — это не Сицилия.
Себастьян склоняет голову ровно настолько, чтобы обозначить уважение, но не унижение.
— Знаю, дон Алессио.
Я знаю, зачем я вернулась. Вернулась, чтобы продолжить своё дело. Хоть я и не до конца приняла тот факт, что Алессио мой отец, но я здесь. Я вернулась к тому, что должна делать.
Алессио прошёл внутрь, и я почувствовала, как рука Себастьяна легонько коснулась моей спины. Это был успокаивающий жест, напоминание, что я не одна. Я глубоко вздохнула и последовала за отцом, ступая по прохладному мрамору.
— Ваши комнаты остались в таком состоянии, в котором вы их оставили, — говорит Алессио. — Себастьян, можешь идти. Нурия, зайди ко мне.
Себастьян замирает на мгновение, его пальцы на моей спине сжимаются почти неуловимо — прощание, обещание, предупреждение. Я коротко киваю, не оборачиваясь. Слышу, как его шаги удаляются по коридору, стихают в глубине дома, и только тогда позволяю себе выдохнуть.
Я иду за Алессио. Теперь я наедине с ним, одна в его кабинете. Алессио опустился в глубокое кожаное кресло, жестом приглашая меня сесть напротив. Его пальцы барабанили по подлокотнику, придавая нервозности и без того напряжённой атмосфере. Я заняла стул, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри всё сжималось от предчувствия. Он смотрел на меня, и в его глазах я видела смесь сомнения, надежды и чего-то ещё, чего я не могла расшифровать.
— Нурия, — начал Алессио. — Во время твоего отсутствия многое произошло. Теперь нужно наверстать упущенное. Вот, здесь собраны все доклады о деятельности нашей организации за последние месяцы. Тебе предстоит изучить их. И не только это, — он протягивает мне папку с документами.
Документы казались объёмными, тяжёлыми, как и вся ситуация, в которую я снова погружалась. Воздух в кабинете был пропитан запахом старой кожи и чего-то терпкого, возможно, дорогого алкоголя. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок — это была та самая атмосфера, которая всегда предшествовала важным, сложным разговорам, тем, после которых ничто не могло оставаться прежним.
— Зачем мне это? — наконец смогла вымолвить я, мои пальцы обхватили папку крепче. — Я ведь не глава организации.
— Пока нет. Но скоро ты будешь ключевой фигурой. Я хочу, чтобы ты изучала эти документы.
Я беру папку из его рук. Обещаю просмотреть их позже, когда разберу вещи и дам рекомендации по упущенным вопросам, которые требуют моего внимания. Алессио облегчённо вздохнул, его взгляд стал проницательным, словно он пытался заглянуть мне в душу.
— Хорошо, — говорит он, и в его голосе проскальзывает что-то похожее на одобрение. — Ты всегда была умной девочкой. Не разочаруй меня.
Я киваю и поднимаюсь, зажав папку под мышкой. Мои ноги несут меня к двери, и каждый шаг даётся с трудом — будто гравитация Сицилии стала втрое тяжелее. Когда я выхожу в коридор, воздух кажется свежее, хотя здесь всё ещё пахнет вековой пылью и воском. Я прислоняюсь спиной к прохладной стене и закрываю глаза на мгновение, пытаясь унять дрожь в руках.
— Нурия?
Голос, тёплый и чуть хрипловатый, заставляет меня открыть глаза. Передо мной стоит Афина ,единственный человек в этом доме, кто всегда видел во мне не дочь дона, а просто подругу. Её чёрные волосы стянуты в тугой узел, на губах — та самая дерзкая полуулыбка, которую я помню с детства. Она в чёрной водолазке и узких брюках, выглядит собранной и опасной, как кошка, готовящаяся к прыжку.
— Афина, — выдыхаю я, и в голосе звучит облегчение.
Она делает шаг вперёд и обнимает меня — крепко, по-настоящему, так, что я чувствую тепло её тела и запах её духов, смешанный с едва уловимым ароматом пороха. От неё всегда пахнет оружием, даже когда она безоружна.
— Ты вернулась, — шепчет она мне в плечо. — Чёрт возьми, Нурия, ты вернулась. А я уже думала, что ты навсегда останешься в этом своём Милане, будешь пить кофе в модных кафе и забывать, что такое настоящий воздух.
Я смеюсь, коротко и нервно, и отстраняюсь, чтобы посмотреть на неё. В её тёмных глазах светится искренняя радость, но я замечаю в них и тревогу — ту же, что прячу я.
— Не дождёшься, — отвечаю я. — Я здесь.
Она кивает и переводит взгляд на папку в моей руке.
— Значит, он уже успел нагрузить тебя работой? — Афина усмехается и качает головой. — Идём. Доменико ждёт нас в малом дворике. Он притащил вино и пиццу из того места, что мы любили в школе. Сказал, что это наш маленький ритуал возвращения.
Я благодарно улыбаюсь и следую за ней через анфиладу комнат, мимо старых картин и тяжёлых гардин. Мы выходим в небольшой внутренний дворик, увитый плющом, где воздух пахнет жасмином и морем. В углу стоит старый каменный стол, на котором уже красуется бутылка тёмного вина, две тарелки с горячей пиццей и свечи, мерцающие в стеклянных колпаках.
За столом сидит Доменико. Он не изменился — широкоплечий, с коротко стриженными тёмными волосами и внимательными серыми глазами, которые всегда знают чуть больше, чем говорят. На нём простая рубашка с закатанными рукавами, открывающая татуировки, покрывающие предплечья — символы верности и крови. Увидев меня, он поднимается, и на его лице появляется широкая, почти мальчишеская улыбка.
— Нурия, — говорит он, и его голос низкий, с хрипотцой. — Я уже начал сомневаться, что ты вообще существуешь. Афина каждый день твердила, что ты напишешь, но ты не писала. Я думал, ты забыла нас.
Я улыбаюсь, и это уже не нервный смешок, а тёплая, искренняя улыбка.
— Я не могла забыть. Просто... обстоятельства.
Доменико подходит ближе, и я чувствую, как его глаза изучают меня, но в них нет той давящей проницательности Алессио. Здесь — лишь забота и давнее доверие. Он протягивает руку, и я, не колеблясь, пожимаю её. Его ладонь тёплая и крепкая, такая же, как я её помню.
— Обстоятельства — это для тех, кто позволяет им управлять, — мягко говорит он, но без упрёка. — Ты всегда была сильной, Нурия. Полагаю, и сейчас не сдашься.
— Присаживайся, — предлагает Афина, указывая на свободное место. — Пицца остывает, а вино ждёт. Мы отметим твоё возвращение, и только потом ты займёшься папками. Этот ритуал, знаешь ли, священен.
— Я знаю. Почему вы не позвали Себастьяна?
— Мы позвали, — отвечает Афина, отпивая из бокала вино. — Он сказал, что занят и присоединиться позже.
— Афина права, — кивает Доменико, — тебе нужен перерыв. Алессио, конечно, очень помог, но его методы... они не для всех. Ты справилась, Нурия. И это главное.
Я беру кусок пиццы, её аромат сразу же заглушает тревогу. Я смотрю на них, на этот уютный дворик, и понимаю, что именно этого мне так не хватало. Здесь, среди запаха жасмина и моря, среди лиц, которым я доверяю, я снова чувствую себя дома.
— Алессио говорил, что ты была очень занята, — снова поднимает тему Доменико, — но не вдаваясь в подробности. Что-то серьёзное?
— Я была занята перерывом, — сказала я, делая глоток вина и чувствуя, как терпкая жидкость обжигает горло, разливаясь теплом по груди. — Перерывом от всего этого. От Сицилии, от отца, от ожиданий, которые висят надо мной, как дамоклов меч.
Доменико усмехается и качает головой, но в его глазах я вижу понимание.
— Перерыв, говоришь? — он откидывается на спинку каменной скамьи и скрещивает руки на груди. — Нурия, мы знаем тебя с детства. Ты никогда не умела отдыхать. Даже когда мы крали мопед твоего дяди и гоняли по берегу, ты уже тогда просчитывала маршруты отхода и думала, что скажет отец. Так что не говори мне про перерыв.
Афина фыркает в бокал и ставит его на стол, её глаза блестят в свете свечей.
— Он прав, — подхватывает она. — Ты всегда была той, кто тащит всех за собой. Даже когда мы просто хотели выпить вина и забыться, ты уже строила планы на завтра. — она наклоняется вперёд и понижает голос. — Но здесь, — она обводит рукой дворик, — здесь ты можешь хотя бы на час перестать быть дочерью дона. Просто побудь нашей Нуриёй. Ладно?
Я смотрю на неё, и внезапно чувствую, как комок подступает к горлу. Я киваю, не доверяя своему голосу, и беру ещё один кусок пиццы. Горячий сыр тянется за пальцами, и я улыбаюсь — по-настоящему, впервые за весь этот долгий день.
— Ладно, — говорю я. — Один час. Но потом, — я касаюсь пальцем папки, лежащей рядом, — я должна буду погрузиться в это. Отец ждёт результатов.
— Твой отец всегда ждёт, — произносит Доменико с лёгкой горечью в голосе. Я понимаю, что он имеет в виду. Не только отец, но и вся наша семья, наш клан, весь мир, который построен на ожиданиях и долге. Эта ноша тяжела, и она давит, хотя сегодня я пытаюсь сбросить её хотя бы на час.
— И что там, в этой папке? — спросила Афина, подвигая мне стакан с вином. — Важные переговоры? Новая стратегия? Или просто очередная скучная сводка?
Я пожала плечами, но взгляд мой остался на папке. Чёрная кожа, тиснение в виде герба моей семьи. Она была символом всего, от чего я так отчаянно пыталась сбежать.
— Возможно, всё сразу, — ответила я. — Дон не любит вдаваться в детали, когда дело касается моих обязанностей. Главное, чтобы результат был. А каким он будет, это уже мои проблемы.
Афина и Доменико переглянулись. В их глазах читалось сожаление, смешанное с привычной для них заботой. Они знали, что я делаю, что мне приходится делать, и, несмотря на всю мою браваду, несли свою долю ответственности за мою судьбу, как и я за их.
— Это несправедливо, — тихо сказала Афина, беря мой стакан и доливая вина. — Ты — одна из самых умных и способных в нашей семье. Ты могла бы заниматься чем угодно, но ты вынуждена тратить свою жизнь на эти... дела.
— У каждого свой крест, — пробормотала я, глядя на свои руки. — Мой — это моя семья. И мои обязанности. Даже если они кажутся мне горькими. Я капо, значит должна нести это бремя.
— Только вот крест этот ты не выбирала, — возразил Доменико, и в его голосе прорезалась та редкая твёрдость, которая обычно пряталась за мягкой улыбкой. — Тебе его навязали, ещё когда ты не умела держать ложку. Это не крест, Нурия. Это клетка.
— Клетка с золотыми прутьями, — усмехнулась я, обводя пальцем ободок бокала. Вино плеснулось рубиновой волной. — Или, если хочешь, с бриллиантовыми. Но от этого она не становится менее прочной.
Я взяла папку в руки — кожу холодило. Там, внутри, лежали бумаги о поставках, о грузах, о людях, чьи судьбы решались одной моей подписью. И ещё — фотография мужчины, который должен был исчезнуть к концу недели. Я знала это, хотя отец не говорил вслух. Он никогда не говорил вслух то, что можно было прочитать между строк.
Мы проболтали ещё несколько часов, прежде чем я отправилась в комнату. Переодевшись я открыла папку, которую дал мне Алессио. Нужно поработать, и только потом ложиться спать.
На коже папки мелькнул блик света от настольной лампы. Я откинулась на спинку кресла, чувствуя, как усталость накатывает волной. Документы казались безликими, но за каждой строчкой, за каждой цифрой скрывалась чья-то жизнь. Или смерть. Я взяла фотографию. Мужчина смотрел на меня с вызовом, словно знал, что его ждёт. Его глаза были полны решимости, такой же, как моя, когда я берусь за дело. Но в его взгляде читалась и обреченность, которую я так хорошо понимала. Я знала, что не имею права на ошибку. Мой долг перед семьёй, передо мной самой — выполнить то, что поручено. Даже если это означало стать тем, кем я стала. Это была моя реальность. Не та, что видят другие, не та, о которой мечтают. Моя жизнь была сплетением долга и власти, тёмных сделок и тихого отчаяния. Я была Нуриёй, наследницей клана, капо, обречённой нести бремя, которое мне не выбирали.
Дыхание стало прерывистым, пальцы застыли над фотографией. Я знала, что должна это сделать. Это было не просто задание, это было испытание. Испытание моей воли, моей силы, моей преданности. Дон всегда говорил, что слабость — это худший порок, особенно для того, кто стоит во главе. А я стояла. Наследница, продолжательница рода, та, кто должен был укрепить позиции клана.