Глава 18
Себастьян
Мне больно от того, что Нурия собирается уйти из мафии, хот, как она и говорит, ненадолго. Но из мафии нельзя уйти навсегда. Я знаю она вернётся. Это не побег, а временное отступление, стратегический манёвр, продиктованный внутренними интригами и внешними угрозами.
Она говорила с доном, после чего он говорил со мной. Я поеду с ней, в Милан. Именно туда собиралась Нурия. Дон, конечно, был зол, но не показывал этого. Всё-таки Алессио её отец, он не хотел отпускать дочь, учитывая, что есть те, кто хочет свергнуть и Нурию, и Алессио. Моя задача — обеспечить её безопасность, быть её тенью. Милан — город контрастов, красивый и опасный, полный как возможностей, так и ловушек. Мне предстояло провести Нурию через этот лабиринт, защищая её от тех, кто жаждал её падения.
— Нурия, ты точно уверена, что хочешь уехать?
— Уверена, Себастьян, — отвечает Нурия.
Я смотрел ей в глаза, пытаясь прочесть её истинные намерения. Нурия берёт сумку с вещами, одну единственную. Я забираю сумку у неё из рук, и мы спускаемся к гаражу, где нас ждёт машина. Мои вещи уже в багажнике, поэтому осталось только загрузить вещи Нурии.
Пока я загружаю вещи Нурии, сама девушка садится в машину. Водитель тоже садится в машину, а я сажусь рядом с ней. Нурия держала в руках плюшевого зайчика, которого ей дала Афина. Обе девушки переживали разлуку, но я готов был поддержать Нурию и поехать с ней. Мы выехали. Машина плавно скользила по улицам, оставляя позади шумный город. Нурия молчала, её взгляд был устремлён в окно, а тонкие пальцы сжимали плюшевого зайчика. Я накрываю её ладонь своей, ей страшно и это чувствовалось.
Милан встретил нас объятиями вечерней прохлады и неоновым светом, отражающимся в мокром асфальте. Город дышал жизнью, смешивая ароматы дорогой парфюмерии с запахом уличной еды. Пока водитель вёз нас к заранее подготовленному убежищу, я осматривал Нурию. Она бледная, руки подрагивают.
— Мы приехали, — водитель предупреждает нас.
Я выхожу первым, открываю своему мотыльку дверь. Убежище оказалось скорее уютной квартирой, чем тайным местом. Мягкие диваны, приглушённый свет, даже пара книг на полке — всё располагало к спокойствию.
— Здесь безопасно. Мы пробудем здесь столько, сколько сочтёшь нужным, Нурия, — говорю ей я.
Она осматривается, явно оценивая обстановку. Нурия заходит в комнату, предназначенную для неё. Точнее для нас. Так как мы с мотыльком были вместе, я предпочитал спать вместе с ней. Тишина квартиры контрастировала с шумом города, который доносился сквозь закрытые окна. Я заметил, как Нурия старается глубоко дышать, словно пытаясь насытить лёгкие воздухом, который не был пропитан тревогой.
— Отдохни, — прошу её я. — Ты устала, мотылёк.
Нурия кивает, но не ложится. Вместо этого она подходит к окну и снова смотрит на город. Её силуэт на фоне города почти прозрачным. Я подошёл к ней, остановился рядом, чувствуя её напряжение.
— Боишься? — тихо спросил я, положив руку ей на плечо.
Она вздрогнула, но не отстранилась.
— Немного. Всё так... внезапно.
— Я знаю, — подтвердил я. — Но ты здесь, а я рядом. Даже если будешь отталкивать меня, я не отстану от тебя, мотылёк.
— Но что, если...
— Никаких «если», — перебил я её, снова мягко, но настойчиво. — Только "сейчас". И "мы".
Я осторожно обнял её, прижимая к себе. Её тело ещё не расслабилось, но перестало так отчаянно сопротивляться. Я чувствовал, как в её груди дрожит жизнь, хрупкая, но упорная. Я гладил её по спине, шептал слова утешения, те, что всегда помогали ей, когда ей было тяжело.
— Всё будет хорошо, мотылек, — повторял я, как мантру. — Всё обязательно будет хорошо. Просто поверь мне.
Нурия обнимает меня в ответ. Когда-то я уже мог её потерять, когда на неё напали на трассе для гонок, но этого не случилось. И если я не уберегу её сейчас, то никогда себе этого не прощу. Пока я дышу, никто не тронет Нурию.
Мотылёк. Это прозвище появилось в моей голове ещё в первый день нашего знакомства. Тогда я уже знал, что она будет моей. Моей навсегда. "Мотылёк", — это прозвище казалось теперь таким же естественным, как её имя. Его нежность подчеркивала её уязвимость, её притяжение к свету, к жизни, которую она так боялась потерять. Её доверие было для меня драгоценнее всех сокровищ мира. После того случая на гоночной трассе, когда я увидел, как близко прошло зло, я поклялся беречь её от всего. Конечно, от мафии никуда не деться, но когда мы вместе, то преодолеем любые препятствия. Какое бы не творилось безумие, я всегда буду восстановить равновесие между нами и мафией. Её дыхание стало более ровным, пальцы уже не сжимали мою рубашку с такой силой. Я почувствовал, как напряжение покидает её хрупкие плечи. Эта тонкая ниточка доверия, которая связывала нас, становилась крепче с каждым мгновением.
Её затылок прижался к моей груди, и я почувствовал, как она начинает дышать в унисон со мной. Это было маленькое, но такое важное примирение. Примирение с реальностью, с её страхами, с нами. Я ласково провёл рукой по её волосам, вдыхая их тонкий аромат. Аромат, который навсегда поселился в моей памяти, стал частью моего мира.
— Ты знаешь, — прошептал я, — в детстве я очень любил смотреть на светлячков. Они мерцали в ночной траве, словно крошечные звёзды. Каждое их движение было похоже на волшебство. Но я всегда боялся их поймать, боялся, что если зажмурю глаза, они исчезнут.
Я замолчал, позволяя своим словам осесть в тишине, которая теперь не казалась столь давящей. Эта ночь была полна хрупких моментов, обещавших рассвет.
— Ты для меня как такой светлячок, из детства, — продолжил я, чувствуя, как её тело немного расслабляется ещё больше. — Я боюсь спугнуть твоё доверие, боюсь, что оно может исчезнуть так же внезапно, как они гаснут. Но я обещаю тебе, мотылёк, что буду беречь твой свет. Любой ценой.
***
Моргнув, я смотрю на великолепный букет кроваво-красных роз, которые купил для Нурии. Сладкий фруктовый аромат цветов вызывает у меня улыбку. Нурие понравится. Ставлю цветы в вазу и иду будить мотылька.
— Себастьян, я заснула в четыре часа, дай поспать.
— Уже полдень, Нурия. Я купил тебе прекрасные цветы.
Нурия, ещё не до конца пробудившись, сонно протирает глаза. Её волосы, обычно собранные в тугой узел, растрепались за ночь, обрамляя бледное лицо. Она приподнимается на локтях, пытаясь сфокусировать взгляд на мне.
— Поцелуй меня, — тихо просит она.
Без колебаний я запускаю пальцы ей в волосы, смотрю на её губы и приоткрываю рот. А спустя мгновенье прижимаюсь к ней в нежном и игривом поцелуе. Я чувствую его усталость, пока не касаюсь её языка своим, а изначально мягкий поцелуй, стал необузданным.
— Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо, очень хорошо, — отвечает она. — Как и всегда, когда ты со мной.
— Рад это слышать, мотылёк.
— А как ты себя чувствуешь? — задаёт она мне тот же вопрос.
— Чертовски хочу домой, — отвечаю ей, поглаживая её щёку. — Но твоё состояние для меня важнее моих желаний. Ты же знаешь, что я никогда не оставляю тебя одну.
В ответ на мои слова Нурия снова прикрывает глаза, её дыхание становится глубже. Её рука, ещё не до конца очнувшаяся от сна, находит мою и переплетает пальцы. Чувствую, как её тепло проникает сквозь кожу, успокаивая и наполняя силой. Этот простой жест, полный доверия, говорит больше, чем любые слова.
— Я знаю, — шепчет она, и в её голосе слышится уже совсем иная, проснувшаяся сила. — И я ценю это. Но ты тоже должен отдыхать. Нельзя всё время быть на страже, даже если это стража ради меня.
Нурия поднимается с постели и идёт в душ. Хочу пойти с ней, но на мгновенье останавливаюсь.
— Ты идёшь? — спрашивает она, ожидая, что я пойду вместе с ней.
— Я пойду.
Вода смывает усталость, но не тревогу. Я смотрю на её отражение в зеркале, на бледное лицо. И хотя она говорит, что чувствует себя лучше, я не могу отделаться от ощущения, что это лишь самообман.
— Ты уверена, что всё хорошо? — спрашиваю я, её рука скользит по моей груди, задерживаясь на сердце.
— Я почти в порядке, — шепчет она, её взгляд встречает мой. — Просто мне нужно немного времени. Ты поможешь мне, правда?
Я киваю, крепко обхватывая её талию. Её тело кажется хрупким, почти невесомым, и я боюсь, что любое неосторожное движение может сломать её. Но в то же время, я чувствую в ней эту пробуждающуюся силу, о которой она говорила. Эту внутреннюю стойкость, которая всегда поражала меня.
— Всегда, — отвечаю я, вдыхая аромат её волос. — Ты можешь на меня рассчитывать.
Она улыбается, и в этой улыбке — целая вселенная: благодарность, боль, надежда. Я вижу, как в глубине её глаз что-то мерцает, словно далёкая звезда, которая вот-вот погаснет, но пока ещё держится. От этой мысли у меня сжимается грудная клетка.
Мы выходим из душа, и я закутываю Нурию в пушистый халат, нарочито медленно завязывая пояс. Она смеётся, когда мои пальцы задерживаются на её талии, и этот смех — редкий, хрустальный — разбивает тишину ванной комнаты.
— Ты слишком внимательный, — говорит она, утыкаясь носом в мою шею. — Это пугает.
— Хочешь, чтобы я был грубым? — дразню я, но внутри меня разрастается холод. Её слова — не шутка. Она действительно боится, что моя забота — предвестник чего-то плохого.
— Не смей, — шепчет она.
Мы проходим на кухню. Свет за окном уже по-весеннему высок, но в квартире всё ещё держится полумрак от плотных штор. Нурия садится на барный стул, поджав под себя ноги, и наблюдает за тем, как я собираю нам завтрак. Я нарезаю фрукты, подогреваю молоко для кофе, и каждый мой жест отдаётся в груди глухой тревогой. Я не могу перестать думать о том, что вчера она не спала до четырёх, хотя мы договорились лечь рано. Она не говорит, что её мучает, и я не настаиваю — пока что.
— Себастьян, — тихо произносит Нурия. — Я знаю, что ты чувствуешь. Ты думаешь, что я что-то скрываю. Что я умираю у тебя на глазах, а ты не можешь ничего сделать. Но это не так. У меня просто... период. Тёмный, тягучий, но временный.
Я застываю с тарелкой в руках, глядя на неё. Она никогда не была так прямолинейна. Обычно она говорит метафорами, прячется за образами и запахами цветов. Но сейчас — её голос ровный, как струна.
— Я не хочу, чтобы ты беспокоился, — продолжает она, беря в руки кружку с горячим кофе. — Я справлюсь. Но мне нужно, чтобы ты был рядом, а не смотрел на меня как на хрупкую вазу.
Я ставлю тарелку перед ней и опускаюсь на колени, заглядывая в глаза. Её зрачки расширены, на щеках едва заметный румянец — следствие горячей воды. Она красивая. До боли.
— Прости, — говорю я. — Ты права. Я слишком много думаю о плохом. Но это потому, что я боюсь тебя потерять.
Нурия ставит кружку на стол, склоняется и целует меня в лоб. Её губы сухие, но тёплые.
— Ты не потеряешь меня, — шепчет она.
Её слова, сказанные с такой силой и уверенностью, унимают мою внутреннюю бурю. Я понимаю, что моя тревога, хоть и продиктована любовью, становится для неё бременем. Я поднимаюсь, ставлю кофе, и сажусь напротив неё, беру её руки в свои. Пальцы у неё холодные, но я чувствую, как они постепенно согреваются в моих.
— Хорошо, — говорю я, ищу её взгляд. — Я буду рядом. Не как надсмотрщик, а как поддержка. И если тебе когда-нибудь понадобится поговорить, просто скажи. Даже если это будет о цветах, которые ты любишь, или о музыке, которую слушаешь.
Нурия улыбается, и в этой улыбке — целый мир. Она отпускает мои руки, но лишь для того, чтобы взять свою кружку и сделать глоток. Её взгляд теплеет, становится мягче, и я вижу, как напряжение покидает её плечи.
— Цветы, — говорит она, задумчиво крутя кружку в ладонях. — Знаешь, когда я была маленькой, мой дедушка каждое утро поливал жасмин под окном. Он говорил, что запах жасмина — это память о доме. Даже в самые плохие дни он находил время на это.
Я смотрю на неё, впитывая каждое слово. Она редко говорит о детстве, и каждый такой момент — как маленькое сокровище, которое она мне доверяет.
Её рассказ о дедушке и жасмине наполняет комнату тихим, умиротворяющим ароматом, словно сама память оживает. Я понимаю, насколько важны эти, казалось бы, незначительные детали прошлого для её внутреннего мира, для её корней. Её способность черпать силы из таких воспоминаний — это то, что я всегда ценил в ней, даже когда не до конца понимал.
— Это прекрасно, — мягко говорю я, стараясь передать своё восхищение. — Такое чувство, будто ты сама ощущаешь этот запах сейчас.
Нурия кивает, её глаза словно видят что-то неуловимое, витающее в воздухе. Она продолжает, и голос её становится ещё более доверительным, ещё более интимным.
— Да, — шепчет она. — И знаешь, я раньше думала, что это просто старик, поливающий цветы. А теперь понимаю... это была его молитва. Его способ сохранить семью, сохранить любовь, когда вокруг всё рушилось.
Я чувствую, как моя собственная внутренняя буря окончательно стихает. Её слова, её воспоминания — это не просто истории, это уроки. Уроки стойкости, уроки любви, которые она, сама того не осознавая, передаёт мне. Я вновь беру её руки, чувствуя, как они уже совсем не холодны.
— Ты тоже поливаешь свой жасмин, Нурия, — говорю я, глядя ей в глаза. — И я буду рядом, чтобы видеть, как расцветают твои цветы.