Глава 8
Себастьян
Весь день я провёл в тренировочном зале. Сначала с группой, которую курировала Нурия, потом сам. С первого дня, как я познакомился с Нуриёй и назвала меня "конченый ублюдком" я понял, что начинаю испытывать к ней чувства. Это было странно, ведь обычно я не отличался особой чувствительностью. Обычно мне было всё равно, как люди меня называют. Но её слова, сказанные с такой яростью и презрением, задели меня за живое. В них было что-то такое, что заставило меня остановиться и почувствовать себя... кем-то.
С тех пор каждое её появление в зале приводило меня в трепет. Я ловил себя на том, что слежу за каждым её движением, за тем, как она руководит тренировкой, как отдает команды. Её уверенность, её сила, её непоколебимая решимость — всё это притягивало меня, как магнит. И каждый раз, стоило ей случайно бросить на меня взгляд, как сердце начинало биться чаще. Я знал, что она, скорее всего, меня ненавидит, но это почему-то не отталкивало.
Эта странная смесь влечения и страха — самое яркое, что я испытывал за долгое время. Каждый раз, когда Нурия подходила ко мне, чтобы дать указание или исправить ошибку, я замирал. Её прямой, пронзительный взгляд, казалось, видел меня насквозь, обнажая все мои слабости и неуверенность. Но вместо того, чтобы отступить, я находил в себе силы выдержать этот взгляд, пытаясь показать ей, что я чего-то стою, что не совсем «конченый ублюдок».
Когда я признался ей, что хочу быть с ней, она согласилась. Впервые в жизни я рассказал кому-то о своей семье, и она, тоже рассказала о своей. Её согласие стало для меня шоком, настолько внезапным и невероятным, что я не сразу смог осознать его реальность. Казалось, время замерло, а стены спортзала растворились, оставляя нас двоих наедине с этим новым, неизведанным чувством. Никогда раньше я не делился с кем-то так откровенно, не раскрывал свою душу, свою уязвимость. Слова о моей семье, о моих прошлых ошибках, о тех тенях, что преследовали меня, вырывались из меня с трудом, но Нурия слушала, и в её глазах я видел не осуждение, а понимание. С этого момента изменилось всё. Тренировки перестали быть испытанием, а стали возможностью быть рядом с ней, чувствовать её присутствие. Я больше не ловил себя на том, что слежу за ней украдкой; теперь её взгляд был направлен на меня, и в нём больше не было прежней ненависти, а лишь спокойная, уверенная поддержка.
Команда Нурии — замечательные люди. Особенно Афина и Доменико, с ними я сразу нашёл общий язык. Да и сами люди в сицилийской мафии довольно приветливые, хоть и опасны, непредсказуемы.
Мой отец когда-то тоже был солдатом, а позже капо в мафии, но судьба распределилась так, что он погиб. Мама тогда сильно заболела, и мне приходилось заботиться о ней и младшим братом. Эта была не та жизнь, которой я хотел и мне пришлось сделать решение. Вступить в мафию. Я шёл по следам отца, делал то же самое, что делал он. Для меня это было важно, но мама не принимала этого, она не верила, что её сын стал тем, кем стал. Другое дело мой брат, которого она любила больше. Порой мне казалось, что она не хотела видеть моих стремлений и стараний. Я делал всё, ради семьи, но когда понимал, что моих стараний не видят, то перестал делать что-либо. Оборвать связь с ней и братом далось нелегко, но это нужно было сделать.
Теперь я был один. Каждый мой шаг был моим собственным выбором. Каждый вздох — моим. Этот путь был суров, наполнен опасностью и неизвестностью. Но он был моим, и только моим. Я шёл вперёд, не оглядываясь, навстречу своей судьбе, к той жизни, которую я сам себе построю, кирпичик за кирпичиком. Впереди простирался мир, который предлагал мне не мать, не брат, а я сам.
Время от времени, в редкие моменты тишины, ко мне приходили воспоминания. Лицо матери, улыбка брата. Эти образы были как призраки прошлого, напоминающие о том, откуда я родом, и о том, кем я не хотел становиться. Я гнал их прочь, но они возвращались, питая мою решимость идти вперёд, к той самой неизведанной жизни, где нет теней прошлого. Работа в команде Нурии стала для меня чем-то большим, чем просто выполнение приказов. Здесь я нашёл своё место, свой путь.
— Заскучала без меня, Нурия?
Она молчит, слега пихается плечом. Я поступил с ней не очень хорошо, решал дело, которое дал мне дон и ничего ей не сказал. Её молчание было красноречивее любых слов. Я чувствовал, как в ней копится обида, и это лишь добавляло тяжести на сердце.
— Прости, — вырвалось у меня, тихо, но искренне. — Я не хотел тебя расстраивать. Это... это было важно, и я думал, справлюсь сам.
Она всё ещё не смотрела на меня, её взгляд был устремлён куда-то вдаль, словно пытаясь разглядеть ответ в пустоте. Я знал, что просить прощения — это только начало. Нужно было заслужить его, показать, что я усвоил урок. Работа под началом Нурии научила меня многому, но главное — это доверие. И я его подорвал.
— Дон дал мне задание, — продолжил я, чувствуя, как напряжение нарастает. — Очень... деликатное. Я боялся, что тебя вовлекут, или что другие узнают. Я хотел защитить нас обоих.
Наконец, она повернулась. В её глазах не было гнева, только глубокая печаль. Печаль, которая ранила меня сильнее любой критики.
— Ты думаешь, я не справлюсь? — спросила она, её голос был спокоен. — Ты думаешь, что я слаба? Или ты просто не доверяешь мне, как партнёру? Меня, Афину и Доменико держат в неведении, не пускают на задание, а теперь ты...
— Нет, нет, ты всё неправильно поняла, — я сделал шаг к ней, стараясь не касаться, чтобы не вызвать новой волны отторжения. — Я не считаю тебя слабой. Наоборот, ты — одна из самых сильных. Дело не в этом. Дело во мне. Я поступил эгоистично. Я боялся, что ты столкнешься с опасностями, которые я сам едва мог контролировать. Боялся, что ты пострадаешь из-за моего решения. Это была не твоя слабость, Нурия, а моя трусость. Трусость перед тем, чтобы поделиться, перед тем, чтобы допустить, что ты можешь быть втянута в то, что могло быть для тебя вредным.
Это был шаг к доверию, к его восстановлению между нами. Я надеялся на то, чтобы она поняла меня, приняла мой выбор держать её на расстояние, чтобы защитить её. На мгновение мне кажется, что она начинает понимать меня.
Её взгляд смягчился, но печаль не исчезла, лишь отступила немного, открывая место для чего-то нового, чего-то, чего я не мог сразу распознать. Она медленно кивнула, словно принимая мои неловкие слова, пытаясь взвесить их вес.
— Твоя трусость, значит? — она слегка склонила голову, и в её глазах промелькнула искорка, которую я мог бы принять за усмешку, если бы не общая атмосфера всепроникающей грусти. — А я думала, это забота. Или, возможно, контроль. Я устала быть объектом чьей-то заботы, особенно когда это означает быть исключенной из собственной жизни.
— Я понимаю, что это могло показаться контролем, — мой голос звучал тише, чем я ожидал. — И, возможно, в какой-то степени так и было. Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя ничтожной, или что твои решения неважны. Но, Нурия, пожалуйста, не отдаляйся от меня. Ты единственный человек, которым я дорожу.
Её губы дрогнули, как будто она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Я видел, как внутри неё бушевала буря — смесь обиды, непонимания и, возможно, зарождающегося прощения. Я ждал, каждый мускул моего тела был напряжён в ожидании её реакции. Это было испытание, момент истины, когда хрупкое равновесие между нами могло склониться в ту или иную сторону.
— Единственный человек? — эхом отозвалась она, и в её голосе прозвучала нотка растерянности, которая тронула меня до глубины души. — А я думала, ты ценил мою силу, мою помощь. Или это тоже было иллюзией? Ты хотел защитить меня, но при этом лишил меня возможности быть частью... всего. Это как если бы добрый садовник вырвал цветок из сада, полагая, что так он убережёт его от непогоды, но при этом уничтожил саму суть его существования.
— Нет, Нурия, это не иллюзия. Я ценю тебя, я дорожу тобой.
Я протянул руку, на этот раз не боясь, что она отстранится. Мои пальцы остановились в миллиметре от её щеки, ожидая позволения. Её глаза устремились на мою руку, затем обратно на моё лицо.
— Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя исключённой, — мой голос снова стал твёрже, но в нём не было прежней самоуверенности. — Я хочу, чтобы мы вместе находили выход. Вместе. Понимаешь? Без дистанции, без секретов. Но это возможно только тогда, когда ты не будешь от меня отдаляться.
— Вместе, — повторила Нурия. — Что ж, давай вместе.
***
Утро выдалось суматошным. Дон и отец Нурии, который был капо, как его дочь, приказали попытаться удержать её от попытки вмешаться в операцию против Джека и турецкой мафии.
Я сам не хотел, чтобы Нурия вмешивалась. Она, конечно же, раздобыла информацию, но как и говорили все, она тыл, гарантия того, что в случае чего, сможет отразить атаку врага. Ей это не нравилось, определённо, но я знал, что Нурия сможет смириться с этим. Приказание было ясным: удерживать Нурию любой ценой. И для меня, который сам был частью этой организации, это было не просто выполнение приказа, а защита собственного тыла. Если бы Нурия бросилась вперёд, она бы обнажила наши слабые места, стала бы мишенью, а не щитом. Её место было здесь, в безопасности, готовой в любой момент прийти на помощь.
Я прекрасно понимал, что для Нурии это будет тяжело. Её темперамент, её жажда справедливости, не давали ей сидеть сложа руки, пока другие рискуют. Но именно в этом и заключалась её ценность. Она была не просто капо, она была стратегическим активом, тем, кто обеспечивал наше будущее.
Иногда я ловил её взгляды, когда она думала, что никто не видит. В них была смесь усталости, горечи и невысказанной боли. Боль от того, что ей приходилось подавлять свои собственные импульсы ради общего блага, боль от того, что её доброта и отзывчивость были вынуждены оставаться в тени, скрытые за маской неприступности. Но именно в эти моменты я понимал, насколько она сильна. Не физически, а морально. Её сила была в её способности жертвовать собой, в её готовности идти наперекор своим желаниям ради того, во что мы верили. Её будущее было неопределённым, как и будущее всех нас. Но я был уверен в одном: пока Нурия была с нами, у нас был шанс. Шанс на лучшую жизнь, на справедливость, которую она так страстно желала. И этот шанс стоил всех её жертв.
— Думаешь о том, как обезопасить Нурию? — выпаливает мне Доменико, который всё время находился в моей комнате.
— Отчасти, — признался я, пытаясь скрыть глубину своих тревог. — Она наша самая ценная карта, но и самое уязвимое место. Если её потеряем, потеряем всё.
Я говорю это спокойно, но блядь, Нурия заставляет меня чувствовать беспокойство за неё.
— Я видел, как ты на неё смотришь. Этот взгляд... он выдаёт тебя. Ты не можешь позволить себе быть уязвимым, особенно сейчас, когда ставки так высоки, — вставил Доменико эту фразу и я понял, что нужно действовать как можно скорее.
— Доменико, Себастьян, — Афина заходит в мою комнату. — Нурия пропала.