Стекло

Это случилось в четверг.

Обычный четверг, ничем не отличавшийся от других. Утром шёл дождь — мелкий, холодный, как в то первое утро, когда Мирель сидела на подоконнике и пила кофе, не зная, что её ждёт. К обеду дождь кончился, выглянуло солнце, и Сеул засверкал мокрыми крышами и блестящими улицами.

Они репетировали до пяти. Минхо был в хорошем настроении — то есть гонял их чуть меньше обычного. Джисон угостил всех банановым молоком, даже Чанбина, который терпеть не мог сладкое. Феликс рассказывал какую-то историю из Австралии, жестикулировал так активно, что чуть не сбил бутылку со стола. Сынмин сидел в углу с фикусом, разговаривал с ним — Мирель не слышала о чём, но улыбалась, глядя на них.

Хёнджин был рядом. Не близко — они не сидели в обнимку при всех, не целовались на глазах у группы. Но Мирель чувствовала его присутствие, как чувствовала всегда — кожей, затылком, краем глаза. Он стоял у зеркала, пил воду, иногда поглядывал на неё — и в эти моменты внутри неё становилось тепло.

После репетиции они остались в третьем зале.

Это стало ритуалом. Сначала все расходились по домам, потом Мирель и Хёнджин поднимались на третий этаж, садились на подоконник или на пол, и просто были. Молчали. Говорили. Иногда танцевали — медленно, без музыки, просто так, потому что тело просило движения, а душа — покоя.

Сегодня Мирель села на пол, прислонившись спиной к пианино. Хёнджин сел рядом — так, что их плечи касались.

— Устала? — спросил он.

— Немного, — она откинула голову назад, закрыла глаза. — Хорошая усталость.

— Когда плохая?

— Когда не понимаешь, зачем всё это, — она открыла глаза, посмотрела в потолок. — Но сейчас понимаю.

— Зачем?

Она повернула голову, посмотрела на него. На его профиль — острые скулы, прямой нос, губы, которые она теперь знала на вкус.

— Ради этого, — сказала она. — Ради моментов, когда можно просто сидеть и не бояться.

Он молчал. Но его рука — та, что лежала между ними — нашла её руку. Пальцы переплелись.

— Мирель, — сказал он.

— М?

— Я люблю тебя.

Она замерла.

Не потому что не ждала — может быть, ждала. Но слышать это — вот так, просто, без подготовки, без громких слов — было... по-другому. Настоящим.

— Что? — переспросила она, хотя слышала.

— Я люблю тебя, — повторил он. Теперь он смотрел на неё — прямо, открыто, не отводя глаз. — Я не знаю, когда это случилось. Может быть, в тот вечер, когда ты танцевала в пустом зале, и я смотрел на тебя через дверь. Может быть, когда ты улыбнулась впервые — не для кого-то, для себя. Может быть, когда я понял, что не могу уснуть, потому что думаю о тебе.

— Хёнджин...

— Дай закончить, — он сжал её руку. — Я не умею говорить красиво. Я умею молчать. Но я хочу, чтобы ты знала. Ты — первая, кого я не боюсь потерять. Не потому что я уверен, что ты не уйдёшь. Потому что я уверен, что буду бороться за тебя. Каждый день. Всегда.

У Мирель перехватило дыхание.

Она смотрела на него — на его глаза, серые с тёмной каймой, которые сейчас стали светлее, мягче, почти прозрачными. На его губы, которые только что произнесли слова, которые она боялась услышать и мечтала услышать одновременно.

— Я тоже, — сказала она. — Я тебя тоже.

Не «я тоже тебя люблю» — просто «тоже». Потому что слова застряли в горле, превратились в ком, который невозможно проглотить, но невозможно и вытолкнуть.

Хёнджин улыбнулся — той своей редкой, почти неуловимой улыбкой, которая появлялась только для неё.

— Знаю, — сказал он. — Я всегда знал.

Он наклонился и поцеловал её — нежно, медленно, так, как целуют, когда слова уже не нужны.

Мирель закрыла глаза.

Внутри неё — в том самом месте, где раньше жил страх, а потом поселилась надежда — теперь было спокойно. Тихо. Как после долгой бури, когда небо очищается, и становится видно звёзды.

Через неделю они впервые вышли в свет вместе.

Не как «случайно встретились у входа». Как пара. Хёнджин ждал Мирель у турникета, держал её за руку, когда они шли к машине. Она не прятала лицо, не надевала кепку низко на глаза. Улыбалась.

Папарацци щёлкали камерами. Вспышки ослепляли, кто-то кричал их имена, кто-то задавал вопросы. Мирель не отвечала. Хёнджин молчал.

Они сели в машину, закрыли двери. Шофёр — молчаливый мужчина с усталыми глазами — кивнул им в зеркало заднего вида.

— Куда?

— В ресторан, — сказал Хёнджин. — Тот же, что и в прошлый раз.

Мирель посмотрела на него.

— Ты помнишь?

— Я всё помню, — ответил он, не глядя на неё.

Она улыбнулась.

Ресторан был тем же — маленький, уютный, с деревянными столами и приглушённым светом. Хозяин узнал их, улыбнулся, провёл в отдельный кабинет.

— Я поставлю фикус, — сказал он, указывая на горшок в углу. — Вы же любите.

— Спасибо, — сказал Хёнджин.

Они сели за стол. Свечи горели, отбрасывая тени на стены. За окном темнело, фонари зажигались один за другим, превращая улицу в реку оранжевого света.

— Страшно? — спросил Хёнджин.

— Нет, — ответила Мирель. — Удивительно, но нет.

— Почему?

— Потому что я с тобой, — она посмотрела на него. — Раньше я боялась всего. Каждого звука, каждого взгляда, каждого сообщения. А теперь... теперь я боюсь только одного.

— Чего?

— Потерять это, — она обвела рукой комнату, свечи, фикус, его. — Потерять тебя.

Хёнджин протянул руку через стол, сжал её пальцы.

— Не потеряешь, — сказал он. — Обещаю.

— Не обещай, — покачала головой Мирель. — Просто будь рядом.

— Буду.

Новость об их отношениях разлетелась быстро.

На следующий день после выхода в ресторан все газеты пестрели заголовками: "Stray Kids: официально", "Хёнджин и Мирель: любовь или пиар?", "Девятый участник украл сердце главного танцора".

Фанаты разделились.

Те, кто поддерживал — радовались, рисовали фан-арты, писали тёплые посты. Те, кто был против — требовали исключить Мирель из группы, писали гневные комментарии, создавали петиции.

Мирель не читала.

— Не надо, — сказал Хёнджин, когда она взяла телефон, чтобы посмотреть. — Не нужно тебе это.

— Я должна знать, — ответила она.

— Нет. Не должна, — он мягко, но твёрдо забрал телефон. — Им не важно, что ты чувствуешь. Им важно только то, что они думают.

— А тебе важно?

— Только ты, — сказал он.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула.

— Ладно. Не буду.

Она не читала. Но иногда, когда он не видел, заходила в комментарии, пробегалась глазами по строчкам — и сразу закрывала. Слишком больно. Слишком зло.

«Она не заслуживает его».
«Она сломает его, как сломала саму себя».
«Ей место в психушке, а не на сцене».

Она не плакала. Давно не плакала.

Но внутри — в том самом месте, где раньше жил страх — поселилась новая боль. Не такая, как от Ардена. Другая. Тупые, ноющие, как зуб, который не вырвали, но уже не лечат.

— Ты читала, — сказал Хёнджин однажды вечером, когда они сидели в третьем зале.

Она вздрогнула.

— Откуда ты знаешь?

— Ты сама сказала, — он повернулся к ней. — Твои глаза. Они становятся темнее, когда ты грустишь.

— Они не становятся, — возразила она.

— Становятся, — он коснулся её лица. — Прекрати. Пожалуйста. Ради меня.

— Ради тебя? — она посмотрела на него.

— Ради нас, — поправился он.

Она вздохнула.

— Хорошо. Прекращу.

Он не поверил. Но промолчал.

Месяц спустя Бан Чан объявил, что Stray Kids приглашены на крупное музыкальное шоу — не просто выступить, а получить награду.

— Лучший новый артист, — сказал он, улыбаясь. — Номинация. Не победа, но...

— Но это начало, — закончила Мирель.

— Именно.

Она смотрела на него — на Бан Чана, который стал ей почти братом. На Феликса, который обнимал её каждый раз, когда видел. На Джисона, который смешил её глупыми шутками. На Чанбина, который молчал, но всегда был рядом. На Сынмина, который плакал от счастья за неё. На Чонина, который гладил фикус и улыбался своими тихими глазами. На Минхо, который кивнул ей — коротко, но твёрдо.

И на Хёнджина. Который смотрел на неё так, будто она была единственной в комнате.

— Мы сделаем это, — сказала она.

— Сделаем, — ответил Хёнджин.

Он взял её за руку. При всех. Не прячась.

Никто не удивился. Никто не сказал ни слова.

Только Джисон прошептал:

— Наконец-то.

В ночь перед шоу Мирель не спала.

Не от страха — от волнения. Того, которое приходит, когда ты стоишь на пороге чего-то нового. Не страшного — большого.

Она сидела на подоконнике в своей комнате, смотрела на ночной Сеул — огни, машины, редкие прохожие. Кепка была на голове — старая привычка, от которой она не могла избавиться. И не хотела.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Хёнджина.

«Не спишь?»

«Нет. А ты?»

«Тоже. Думаю о завтрашнем дне».

«Боишься?»

«Нет. Волнуюсь. За тебя».

«Не надо волноваться. Я справлюсь».

«Знаю. Но всё равно волнуюсь. Это моя работа».

Она улыбнулась. Написала:

«Люблю тебя».

Первый раз. Не в ответ на его слова. Сама. Первая.

Ответ пришёл через секунду.

«Я знаю. Я всегда знал. Но спасибо, что сказала».

Она засмеялась — тихо, чтобы не разбудить соседей. Положила телефон, сняла кепку, погладила её, как талисман.

«Завтра», — подумала она. — «Завтра мы выиграем. Не награду — себя».

Она закрыла глаза и уснула — спокойно, без снов, впервые за долгое время.