Стекло

Четыре дня.

Мирель ходила на репетиции каждый день. В десять утра. Ни разу не опоздала. Ни разу не пожаловалась. Ни разу не попросила поблажек.

Она делала всё, что говорил Минхо: повторяла связки по десять раз, слушала замечания, кивала, исправляла, повторяла снова. Она учила хореографию не только телом — мышцы запоминали быстрее, чем мозг, и к концу третьего дня движения уже не требовали осознанного контроля. Они просто были. Как дыхание. Как биение сердца.

Она встраивалась в группу как недостающий пазл — тихо, почти незаметно, но неумолимо. Как вода, которая находит трещины в камне и не торопясь, капля за каплей, расширяет их.

Феликс начал здороваться с ней за руку, как со старым другом. Его ладонь была тёплой, широкой, и каждый раз, когда они соприкасались, он чуть сжимал пальцы — не больно, а ободряюще, как будто говорил: «Ты здесь, ты своя, всё хорошо».

Джисон приносил ей банановое молоко каждое утро. «Ты слишком худая, ешь», — говорил он, суя коробочку в её руку, и убегал, не дожидаясь ответа. Мирель не пила банановое молоко. Оно было слишком сладким, слишком детским. Но она пила. Потому что он старался.

Чанбин молча кивал, когда она правильно выполняла сложный элемент. Не улыбался, не хвалил — просто кивал, резко, один раз, как будто ставил галочку в невидимом списке. «Принято». И Мирель этого было достаточно.

Сынмин улыбался каждый раз, когда их взгляды встречались. У него была улыбка, которая не требовала слов. Тёплая, мягкая, как плед холодным вечером. Иногда он садился рядом в перерыве и ничего не говорил — просто сидел, и это было лучше любых разговоров.

Чонин — тот, что с фикусом — иногда садился рядом и молча смотрел на её руки. Однажды он сказал: «У тебя красивые пальцы. Как у пианистки». Мирель не знала, что ответить. Она просто сказала: «Спасибо». Чонин кивнул и ушёл поливать фикус.

Даже Минхо — строгий, требовательный, никогда не хвалящий громко — однажды, после того как она без ошибки прошла самую сложную связку, сказал: «Сегодня лучше».

Два слова. Без улыбки, без похлопывания по плечу. Но Мирель запомнила их наизусть. Она повторяла их про себя по дороге домой, лёжа в кровати, стоя под душем. «Сегодня лучше». Значит, не бесполезна. Значит, двигается вперёд.

Хёнджин по-прежнему не смотрел на неё.

Не здоровался. Не садился рядом. Не шутил. Не улыбался.

Он делал вид, что её не существует.

Проходил мимо, не замедляя шага, как будто она была частью стены, которую он видел сотни раз и перестал замечать. Отвечал односложно, когда она обращалась к нему по делу: «Да», «Нет», «Не знаю», «Покажи Минхо». Сидел в противоположном углу зала, ел отдельно от всех, надевал наушники, когда кто-то начинал говорить.

Но Мирель чувствовала.

Она не знала, как это объяснить. Это было не зрение, не слух, не обоняние. Это было что-то другое — шестое чувство, которое просыпается у тех, кто жил в постоянной опасности. У тех, кто привык ждать удара со спины. У тех, кто научился читать тишину.

Хёнджин знал, где она находится в каждый момент времени.

Не смотрел — но знал.

Она замечала, как он поворачивает голову на долю секунды, когда она входит в зал. Как его пальцы замирают на бутылке с водой, когда она начинает говорить. Как его плечи чуть напрягаются, когда кто-то из группы обращается к ней по имени.

«Он слышит меня. Даже когда не слушает», — думала Мирель. — «Он знает, где я стою. Даже когда смотрит в другую сторону».

Это не было похоже на внимание Ардена — липкое, собственническое, заставлявшее кожу покрываться мурашками. Это было что-то другое. Более холодное. Более... осторожное. Как будто Хёнджин проверял, не опасна ли она. Не причинит ли она боль.

Ему или себе — Мирель не знала.

Она не спрашивала. Не лезла. Делала своё дело.

«Он привыкнет», — успокаивала она себя. — «Он увидит, что я не угроза. Что я просто хочу танцевать. Что я не пришла отнимать у него место».

Но внутри, где-то глубоко, где живут самые честные мысли, она знала: это не только недоверие. Это что-то ещё. То, для чего у неё не было названия. То, что она боялась назвать, потому что если назвать — придётся что-то с этим делать.

На пятый день случилось то, чего она не планировала.

Репетиция закончилась позже обычного. Почти в восемь вечера. Небо за окнами потемнело, фонари зажглись жёлтым светом, отражаясь в лужах на асфальте. Дождь собирался — Мирель чувствовала это по влажности в воздухе, по тому, как её волосы начинали виться у висков.

Минхо ушёл первым — сослался на усталость, хотя выглядел так, будто мог танцевать ещё три часа. Феликс и Джисон умчались в столовую, споря о том, кто сегодня больше съест. Их голоса ещё долго звучали в коридоре — Джисон смеялся, Феликс что-то доказывал на корейском с австралийским акцентом.

Чанбин уволок Сынмина обсуждать новый трек. Мирель слышала обрывки их разговора, когда они выходили: «Бит слишком быстрый, надо замедлить припев», — говорил Чанбин. «Нет, надо ускорить куплет», — возражал Сынмин. Они спорили с азартом, но без злости. Как старые друзья, которые знают, что в конце всё равно найдут компромисс.

Чонин задержался у фикуса. Он поливал его сегодня особенно тщательно — листья растения выглядели вялыми, на двух нижних появились жёлтые пятна. Чонин осторожно протирал каждый лист влажной тряпочкой, что-то бормоча себе под нос.

— Ты уходишь? — спросил он у Мирель, закручивая крышку бутылки.

— Через минуту, — ответила она. — Хочу ещё раз пройти связку. Второй куплет у меня хромает. Не могу поймать ритм после поворота.

Чонин кивнул. Он посмотрел на неё своими тихими, глубокими глазами — в них не было ни любопытства, ни сочувствия. Просто спокойное принятие.

— Не переусердствуй, — сказал он. — Если переутомишься, завтра будет хуже.

— Знаю, — Мирель чуть улыбнулась. — Я осторожно.

Чонин не поверил. Это было написано на его лице — лёгкий скепсис, даже не скепсис, а знание. Он тоже был таким. Тоже оставался, когда все уходили. Тоже повторял движения, пока ноги не начинали дрожать, а дыхание не сбивалось.

— Тогда удачи, — сказал он, надел рюкзак и вышел.

Дверь за ним закрылась — тихо, бережно, как будто он боялся разбудить тех, кого в здании уже не было.

Мирель осталась одна.

Она подошла к зеркалам, встала в центр зала. Пол под ногами был тёплым — за день по нему столько прошли, что он нагрелся от десятков ног, сотен движений, тысяч ударов кроссовок.

Она включила музыку в телефоне — не на всю громкость, так, чтобы слышать ритм, но не оглушать себя. Трек был тем же, что они учили с Минхо. Сложный, с перебивками, с неожиданными сменами темпа.

Но она уже знала его почти наизусть.

Она закрыла глаза.

Сделала вдох. Выдох.

И начала.

Раз — первый шаг. Два — поворот. Три — пауза, которую она не слышала в первый день, но теперь слышала отчётливо, как удар собственного сердца.

Она двигалась плавно, но целенаправленно. Тело не сопротивлялось — оно слушалось. Мышцы не болели — они работали. В голове не было мыслей — только музыка, только ритм, только воздух, который проходил через лёгкие и выходил обратно, не задерживаясь.

Она повторяла второй куплет снова и снова.

Первый раз — ошиблась в третьем повороте. Слишком резко ушла влево, потеряла равновесие, едва не упала.

Второй раз — лучше, но руки отставали. Левая рука повисла как плеть, правая дёрнулась слишком рано.

Третий раз — почти идеально. Почти. Но она чувствовала — что-то не так. Какой-то микроскопический сбой, который она не могла уловить телом, но ощущала внутренним чутьём.

Четвёртый раз — она остановилась на середине. Закрыла лицо руками.

— Не получается, — прошептала она в пустоту. — Ни хрена не получается.

Она опустилась на пол, обхватила колени руками. Пот стекал по спине, собирался между лопаток, скатывался по позвоночнику. Она чувствовала, как дрожат мышцы — не от усталости только, от разочарования.

«Почему это так тяжело? Почему я не могу сделать простой элемент, который они все делают с закрытыми глазами?»

Она знала ответ. Потому что они учились этому годами. А у неё были только недели. И страхи, которые мешали телу расслабиться. И голос в голове, который повторял: «Ты недостаточно хороша. Ты ничто без меня».

— Заткнись, — сказала она вслух, обращаясь к этому голосу. — Заткнись, заткнись, заткнись.

Она не заметила, как дверь открылась.

Как кто-то вошёл в зал. Как остановился у входа и замер.

— Ты неправильно ставишь ногу в третьем повороте.

Голос был тихим, ровным, без интонации. Но Мирель узнала его сразу. Она могла бы узнать его среди сотни других — низкий, чуть хрипловатый, с лёгкой картавостью на шипящих.

Она вздрогнула. Резко обернулась.

В дверях стоял Хёнджин.

Он был без рюкзака, в одной футболке и широких штанах. Волосы влажные — успел принять душ после репетиции, но не успел высушить их. Вода стекала с кончиков волос на плечи, оставляя на чёрной ткани тёмные пятна.

Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё. Смотрел прямо. Впервые за все дни — не исподлобья, не мельком, не сквозь прищур. Он смотрел на неё открыто, не отводя глаз.

Мирель почувствовала, как внутри что-то перевернулось. Не от страха. От неожиданности.

— Я думала, ты ушёл, — сказала она. Голос прозвучал хрипло — она не пила воду последние полчаса.

— Я забыл наушники, — Хёнджин кивнул в сторону подоконника, где лежал чёрный чехол. Она не заметила его раньше. — Но сначала смотрел на тебя. Две минуты. Ты всё время ошибалась в одном и том же месте.

— Две минуты? — переспросила Мирель. — Ты стоял там две минуты, а я не слышала?

— Ты была в себе, — сказал Хёнджин. — В своей голове. В своей музыке. Ты не услышала бы и пожарной сирены.

Это было не осуждение. Просто констатация факта.

Мирель не знала, что ответить. Она всё ещё сидела на полу, обхватив колени, чувствуя, как пот остывает на спине, как воздух в зале становится холоднее. Или ей просто казалось.

— Тогда покажи, как правильно, — сказала она вдруг.

Слова вылетели раньше, чем она успела их обдумать. Они просто появились — из ниоткуда, из усталости, из отчаяния, из желания понять, почему у неё не получается то, что у него получается легко, почти небрежно.

Хёнджин замер.

На его лице — всегда идеально непроницаемом, как маска — промелькнуло что-то, похожее на удивление. Или на сомнение. Он не ожидал, что она попросит.

— Ты просишь меня показать? — спросил он.

— Да, — Мирель поднялась с пола. Ноги слегка дрожали — от усталости или от напряжения, она не разбирала. — Я прошу тебя показать. Ты видел мою ошибку. Ты знаешь, как сделать правильно. Покажи мне.

Хёнджин молчал.

Он смотрел на неё — долго, пристально, как будто пытался прочитать что-то, скрытое глубоко под кожей, под мышцами, под рёбрами. Мирель не отводила взгляд. Она стояла прямо, плечи расправлены, подбородок поднят. Она не собиралась отступать. Не сейчас. Не перед ним.

— Хорошо, — сказал он наконец.

Он отлепился от косяка.

Его движения были медленными, почти ленивыми — как у кота, который потягивается после долгого сна. Он прошёл в центр зала, остановился в трёх шагах от неё. Не ближе.

Мирель чувствовала его запах — свежий, чистый, с нотками мяты и чего-то древесного. Не такой, как у Ардена. Арден пах дорогим табаком и кожей. Хёнджин пах душем и сном.

— Третий поворот, — сказал он. — Ты идёшь с носка, а нужно с пятки. Смотри.

Он показал.

Раз — его левая нога сделала шаг назад, правая — опорная. Два — корпус развернулся, плечи остались ровными, голова повернулась в последний момент. Три — пауза, фиксация, дыхание.

Всё это заняло меньше секунды.

Но Мирель видела каждое движение. Как его пальцы на ногах сжались перед поворотом. Как мышцы на спине напряглись, когда он переносил вес. Как его глаза — серые, с тёмной каймой — на мгновение закрылись, а потом открылись снова, там, куда он повернулся.

Его танец был не просто техникой. Это была история. История человека, который двигается, потому что не умеет иначе. Потому что если он перестанет двигаться — он упадёт.

Мирель смотрела как заворожённая.

— Поняла? — спросил он, выпрямляясь.

— Да, — ответила Мирель. Её голос был тише, чем она хотела. — Спасибо.

Она хотела повторить. Но Хёнджин не уходил. Он стоял, скрестив руки на груди, и ждал. Его поза была расслабленной, но Мирель чувствовала — это только внешне. Внутри он был напряжён. Как струна перед тем, как на ней сыграют.

— Давай, — сказал он. — Я посмотрю.

Мирель встала в исходную.

Она закрыла глаза на секунду. Представила его движение. Как его стопа коснулась пола. Как его корпус развернулся. Как его дыхание замерло на фиксации.

Открыла глаза.

Сделала шаг.

Раз — левая нога назад.

Два — поворот, корпус ведёт, плечи ровно.

Три — пауза, фиксация, выдох.

У неё получилось.

Не так плавно, как у него. Не так красиво. Но правильно. С пятки. Без потери равновесия. Без дрожи в коленях.

Она замерла, тяжело дыша.

— Лучше, — сказал Хёнджин. — Но рука отстаёт. Левая. Ты забываешь, что она часть танца. Она не должна висеть как плеть.

Он шагнул ближе. Теперь между ними был один шаг. Мирель чувствовала его дыхание — ровное, спокойное. Он поднял руку — медленно, давая ей время отстраниться, если захочет.

Она не отстранилась.

Он коснулся её левого запястья. Его пальцы были холодными — или у неё горела кожа. Он поднял её руку до уровня плеча, зафиксировал положение.

— Вот так, — сказал он. — Чувствуешь?

— Да, — выдохнула Мирель.

Он убрал руку. Отошёл на шаг назад.

— Попробуй ещё раз. С рукой.

Она попробовала.

Поворот — рука на месте, не падает, не дёргается. Фиксация — замерла, удержала.

Она обернулась к нему, ожидая оценки.

Хёнджин кивнул. Один раз. Коротко. Но она заметила — уголок его губ чуть дёрнулся. Не улыбка. Но что-то близкое.

Мирель почувствовала, как внутри разливается тепло. Не то, которое приходит от похвалы — быстрая, яркая вспышка. Другое. Глубокое. Спокойное, как море перед рассветом.

— Спасибо, — сказала она. — Правда. Спасибо.

— Не за что, — ответил Хёнджин. — Это моя работа.

Он развернулся, чтобы уйти. Но Мирель не могла позволить ему уйти. Не после того, что случилось. Не после того, как он впервые за пять дней не просто посмотрел на неё, а увидел.

— Хёнджин, — окликнула она.

Он остановился. Не обернулся.

— Что тебе от меня нужно? — спросила Мирель.

Она не знала, зачем спросила. Может быть, от усталости. Может быть, от отчаяния. Может быть, от того, что устала быть невидимкой в его глазах.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он, не поворачиваясь.

— Ты не смотришь на меня. Ты не разговариваешь со мной. Ты делаешь вид, что меня не существует, — слова лились потоком, она не могла их остановить. — И при этом ты знаешь, когда я захожу в зал. Ты знаешь, когда я ошибаюсь. Ты знаешь, где я стою, даже когда смотришь в другую сторону. Так что — что тебе от меня нужно?

Тишина.

Она была тяжёлой, почти осязаемой. Мирель слышала, как вентиляция гудит на одной ноте. Как где-то далеко хлопает дверь. Как её собственное сердце стучит в рёбра — слишком громко, слишком быстро.

Хёнджин медленно повернулся.

Он смотрел на неё — впервые за все дни по-настоящему, без защиты, без маски «холодного танцора». В его глазах — серых, с тёмной каймой вокруг зрачков — было что-то, что Мирель не могла прочитать. Не боль. Не гнев. Не сожаление.

Пустоту? Нет. Скорее — тишину. Такую же, какая была в третьем зале по утрам, когда никто не пришёл, а она сидела на полу и просто дышала.

— Я боюсь на тебя смотреть, — сказал он.

Мирель не ожидала этого.

Она думала, что он скажет: «Ты мне не нравишься», или «Ты мне неинтересна», или «Ты просто трейни, которых у нас было сто». Но не это.

— Что? — переспросила она. Голос дрогнул — она не успела это скрыть.

— Я боюсь на тебя смотреть, — повторил Хёнджин. Его голос был ровным, но глубоким, как колодец. — Потому что если я посмотрю — я увижу. А если увижу — я не смогу делать вид, что мне всё равно.

— Что ты увидишь?

Она почти не дышала. Воздух в зале стал плотным, как перед грозой. Мирель чувствовала, как капельки пота на спине замерзают, как пальцы на руках немеют.

— Твои шрамы, — сказал Хёнджин.

Он шагнул ближе. Один шаг. Теперь между ними было меньше метра.

— Я знаю про Ардена, — сказал он. — Не потому что мне рассказали. Бан Чан ничего не рассказывал. Он только сказал: «Будь с ней осторожен, она через многое прошла».

Мирель замерла.

— Но я не слушал его слов. Я смотрел на тебя. В первый день, когда ты вошла в этот зал. У тебя были глаза человека, который сбежал из тюрьмы. Не из комнаты. Не из здания. Из тюрьмы. Там, где тебя запирали не стены. Слова. Взгляды. Прикосновения.

Он говорил медленно, почти шёпотом, но каждое слово отдавалось в груди Мирель, как удар.

— У тебя были шрамы, когда ты пришла, — продолжил Хёнджин. — Не на коже. Внутри. И ты прятала их. Под улыбками, под поклонами, под словами «всё хорошо». Но я видел. Я всегда вижу.

— И что? — спросила Мирель. Её голос был почти неслышным. — Ты поэтому меня избегаешь? Потому что я сбежала? Потому что у меня есть шрамы?

— Нет, — Хёнджин покачал головой. — Я избегаю тебя, потому что ты напоминаешь мне о том, кем я был.

Тишина.

Мирель смотрела на него, не моргая. Она не знала, что ответить. Она не знала, есть ли вообще правильный ответ на такие слова.

— Кем ты был? — спросила она.

Хёнджин отвернулся.

Он подошёл к окну, положил ладони на подоконник. Его спина была напряжена — даже сквозь футболку Мирель видела, как перекатываются мышцы между лопатками.

— Я был таким же, как ты, — сказал он, глядя в темноту за стеклом. — Не в том смысле, что меня кто-то преследовал. Нет. Но я был... сломанным. Я пришёл в JYP, потому что мне некуда было идти. У меня не было денег, не было друзей, не было семьи, которая верила бы в меня. У меня был только танец.

— И что изменилось?

— Время, — он усмехнулся — горько, одними губами. — И люди. Которые не дали мне сломаться окончательно.

Он повернулся к ней. Его лицо было спокойным, но глаза — серые, с тёмной каймой — горели.

— Я узнал тебя в первый же день, Мирель. Я узнал твой взгляд, твои руки, твою спину, которая всегда прямая, даже когда ты хочешь согнуться. Я узнал себя. И мне стало страшно.

— Почему?

— Потому что если я признаю, что мы похожи, — он помолчал, подбирая слова, — мне придётся признать, что я до сих пор не залечил свои шрамы. А я хочу верить, что я справился. Что я сильный. Что я не тот сломанный мальчик, который боялся смотреть в глаза...

Он не договорил.

Мирель смотрела на него. На человека, который только что открыл ей то, что, наверное, не открывал никому. Не потому что она его попросила. Потому что он не мог больше молчать.

— Хёнджин, — сказала она.

Он поднял глаза.

— Ты не должен быть сильным каждый день, — сказала Мирель. — Иногда можно просто... быть. Без брони. Без масок.

— А если я не знаю, как? — спросил он. В его голосе впервые прозвучала уязвимость — настоящая, не притворная.

— Тогда учись, — ответила Мирель. — Как я. Каждый день. По чуть-чуть.

— У тебя получается?

— Не всегда, — она чуть улыбнулась. — Но я стараюсь.

Он смотрел на неё долго. Так долго, что Мирель начала считать удары своего сердца — один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я попробую.

Он отошёл от окна, подошёл к подоконнику, взял наушники. У двери остановился.

— Мирель?

— М?

— Ты не невидимка, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты просто не смотришь в зеркало. А надо. Там есть на что посмотреть.

Он вышел.

Дверь закрылась тихо — почти бесшумно, как будто он боялся, что громкий звук разрушит то хрупкое, что только что возникло между ними.

Мирель осталась одна.

Она стояла в центре зала, чувствуя, как колени дрожат — не от усталости. Она подошла к зеркальной стене. Посмотрела на себя.

Тёмные круги под глазами. Худые плечи. Волосы выбились из пучка, падают на лицо. Она выглядела усталой. Но в её глазах — она заметила — горел огонь. Не тот, что был раньше — отчаянный, злой. Другой. Тихий. Упрямый.

«Есть на что посмотреть», — повторила она про себя его слова.

И впервые за долгое время она не отвернулась.

На следующий день Хёнджин поздоровался с ней первым.

Они встретились у входа в JYP, в 9:45. Он шёл из парковки — чёрная футболка, чёрные штаны, наушники в ушах. Она от остановки — лёггинсы, серая футболка, термос с кофе (американо с корицей, она снова начала его пить).

Их взгляды встретились.

Хёнджин вытащил один наушник.

— Привет, — сказал он.

Мирель не ожидала. Она моргнула, переваривая.

— Привет, — ответила она.

Он кивнул, снова вставил наушник и пошёл внутрь. Не добавил ничего. Не улыбнулся. Не похлопал по плечу. Но он поздоровался. Первым. Добровольно. Без принуждения.

Феликс, который стоял у входа, пил кофе и листал телефон, поднял голову.

— Он с тобой поздоровался? — спросил он, провожая Хёнджина взглядом. — Добровольно? Первым?

— Да, — ответила Мирель.

— Что ты с ним сделала? — Феликс выглядел так, будто увидел пришельца. — Он ни с кем не здоровается первым. Даже со мной. А мы живём в одной комнате.

— Ничего, — Мирель пожала плечами. — Просто поговорила.

— О чём?

— О шрамах.

Феликс замер. Его лицо — обычно открытое, весёлое — стало серьёзным.

— Он говорил с тобой о шрамах? — переспросил он тихо.

— Да.

— Мирель, — Феликс подошёл ближе, понизил голос. — Хёнджин ни с кем не говорит о себе. Вообще. Даже с Чаном. Даже с ребятами, с которыми живёт три года. А с тобой — через пять дней. Ты понимаешь, что это значит?

— Что? — спросила Мирель, хотя уже догадывалась.

— Что он тебе доверяет, — сказал Феликс. — Или хочет доверять. Я не знаю, что между вами произошло, но не ломай это, ладно? Он хороший. Просто... закрытый.

— Я не буду ломать, — ответила Мирель.

Феликс посмотрел на неё. Потом кивнул, улыбнулся — снова широко, по-детски.

— Ладно, — сказал он. — Пошли. Минхо сегодня злой, говорит, будем учить новый элемент. Упадём все.

Он схватил её за руку и потащил в здание.

Мирель не сопротивлялась.

Репетиция в тот день прошла как обычно. Но что-то изменилось.

Хёнджин не садился рядом с ней — не сразу. Но он перестал избегать её взгляда. Когда она танцевала, он смотрел — не краем глаза, не мельком, а открыто, изучающе. Как будто видел её впервые.

Мирель чувствовала его взгляд — тяжёлый, внимательный, но не давящий — и не отвлекалась. Она делала свою работу. Она танцевала для себя. И для него. Немного. Самую капельку.

В перерыве он подошёл к ней сам.

Она сидела у стены, пила воду из бутылки. Он сел рядом — не близко, на расстоянии вытянутой руки, но ближе, чем когда-либо.

— У тебя ошибка в конце, — сказал он, глядя прямо перед собой. — Перед финальной позой. Ты сбиваешь дыхание, и корпус падает влево.

— Знаю, — ответила Мирель, делая глоток. — Работаю над этим.

— Работай лучше, — он сказал это без злости. Скорее — как напоминание.

Он хотел встать и уйти, но Мирель положила руку на пол между ними. Не коснулась его. Просто положила.

— Хёнджин, — сказала она.

Он замер.

— Спасибо, — сказала она. — За вчера.

Он посмотрел на её руку. Потом на неё. Его лицо было непроницаемым, но в глазах — она заметила — появилось что-то тёплое. Или ей показалось.

— Не за что, — сказал он.

Он встал. Ушёл к своей стене, надел наушники.

Но перед этим — она поклялась бы в этом — он чуть улыбнулся. Не уголком губ. Глазами.

Джисон, который сидел рядом, смотрел на эту сцену с круглыми глазами.

— Он дал тебе совет? — спросил он шёпотом.

— Да.

— Добровольно?

— Да, Джисон. Добровольно.

— Он сел рядом с тобой?

— Да.

— Добровольно?

— Да.

— Я в шоке, — Джисон откинулся на спину, глядя в потолок. — Хёнджин никому не даёт советов. Никогда. Он считает, что каждый должен разбираться сам. А тебе — дал. И сел рядом. Добровольно.

— Может, я особенная? — спросила Мирель с лёгкой иронией.

Джисон посмотрел на неё. Серьёзно. Без улыбки.

— А знаешь, — сказал он, — может быть.

Вечером, вернувшись в свою комнату, Мирель не стала проверять телефон.

Она знала, что там ничего хорошего. Арден молчал уже несколько дней — ни сообщений, ни звонков, ни намёков. Это пугало её больше, чем угрозы. Тишина всегда страшнее крика. Тишина значит, что он готовится. Что он ждёт. Что у него есть план.

Но сегодня она не хотела думать об Ардене.

Она достала блокнот — маленький, в твёрдой обложке, кремового цвета, который купила вчера в магазине за углом. На первой странице она написала своё имя. Мирель Оберхарт. И дату. Просто так, чтобы оставить след.

Сегодня она открыла блокнот на третьей странице. Взяла ручку — чёрную, дешёвую, с треснутым колпачком — и начала писать.

«Хёнджин не враг.

Я не знаю, кто он. Я не знаю, что он чувствует. Я не знаю, почему он решил заговорить со мной именно сегодня.

Но он не враг.

Он сказал, что я напоминаю ему о том, кем он был.

Интересно, кем он был.

Интересно, что с ним случилось.

Интересно, кто его сломал — и кто собрал обратно.

Он сказал, что боится на меня смотреть. Потому что если посмотрит — увидит шрамы.

А я думала, что я их хорошо прячу.

Оказывается, нет.

Оказывается, кто-то умеет видеть то, что спрятано под кожей.

·

Сегодня он смотрел на меня. По-настоящему. Не отводил взгляд.

Это было страшно. Но не так, как страх перед Арденом.

Совсем по-другому.

Страшно, потому что я хотела, чтобы он смотрел. И боялась, что он увидит слишком много.

Увидит, что я не просто «трейни с прошлым».

Увидит, что я тоже боюсь. Что я тоже сломана. Что я тоже учусь дышать заново.

·

Он сказал: «Ты не невидимка. Ты просто не смотришь в зеркало. А надо. Там есть на что посмотреть».

Я посмотрела.

И не отвернулась.

·

Завтра будет новый день.

Я сделаю всё, чтобы не разочаровать его.

Их всех.

И себя».

Она закрыла блокнот, спрятала под подушку — рядом с телефоном, который молчал, и ключ-картой, которая открывала третий зал.

Легла.

Сон приходил медленно, как гость, который не уверен, что его ждут. Она лежала в темноте, слушая, как за стеной тихо. Соседи сегодня не ругались, не плакали, не включали музыку. Только редкие шаги в коридоре и далёкий гул машин.

Она закрыла глаза.

И увидела его лицо.

Не Ардена — Хёнджина.

Его холодные глаза, которые сегодня стали чуть теплее. Его губы, которые сказали: «Ты не невидимка». Его голос, который произнёс её имя — «Мирель» — первый раз за все дни. Он сказал его тихо, почти невзначай, но она услышала. Она всегда слышала, когда люди произносили её имя.

«Интересно, какой он, когда улыбается по-настоящему», — подумала она. — «Не глазами. Не уголками губ. А по-настоящему — так, что улыбка доходит до ушей, до щёк, до смеха, который не сдерживают».

Она представила.

И впервые за долгое время улыбнулась сама — не вспоминая прошлое, не боясь будущего. Просто так. От того, что внутри стало тепло. От того, что она не одна. От того, что, кажется, она начинает находить не только новую группу, но и новую себя.

«Завтра», — подумала она, проваливаясь в сон. — «Завтра будет новый день. И я буду в нём. Настоящая».