Стекло

Глава 1. Тишина после бури

Три недели. Двадцать один день. Пятьсот четыре часа.

Мирель проснулась без будильника.

Тело само поднялось — привычка, въевшаяся в мышцы за годы тренировок. Но сегодня не было ни боли в спине, ни тяжести в голове, ни того липкого страха, который последние недели жил где-то под рёбрами и просыпался вместе с ней.

Она открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок.

Новая комната пахла иначе, чем общежитие. Там было тесно, душно, пахло чужими духами, дешёвым стиральным порошком и вечной спешкой. Здесь — пылью, старой древесиной и едва уловимым запахом жареного лука из соседней квартиры.

Комната была маленькой — три шага в длину, два в ширину. Стены в бледно-зелёных обоях с цветочками, которые кто-то клеил, наверное, ещё в девяностых. На одной стене — мутное зеркало в пластиковой раме. На другой — дешёвые часы с кукушкой, которые не работали. Шкаф скрипел при каждом открывании. Кровать узкая, с пружинами, которые впивались в спину, если повернуться не так.

Но это была её комната.

Не та, где Сора плакала по ночам. Не та, где коридоры пахли табаком и слезами других трейни. Не та, где в любую минуту могли постучать — Арден, его люди, кто-то из администрации, кто-то с вопросами, на которые у неё не было ответов.

Здесь никто не стучал.

Она села на кровати, подтянула колени к груди. За тонкой стеной кто-то громко чихнул — мужчина, потом женщина сказала: «Будь здоров». Повседневное, человеческое, такое обычное, что Мирель почти улыбнулась.

«Три недели», — подумала она. — «Я здесь три недели. И только сегодня чувствую, что могу дышать».

Первые десять дней она почти не выходила из комнаты. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как за окном шумит улица — машины, голоса, где-то играла музыка, кто-то смеялся. Ей казалось, что она наблюдает за жизнью через стекло аквариума. Всё рядом, но не с ней.

На одиннадцатый день она впервые вышла в магазин. Купила рамён, воду и яблоки. Продавщица на кассе улыбнулась, сказала: «Хорошего дня». Мирель не ответила — забыла, как это, отвечать на улыбки.

На четырнадцатый день она позвонила маме.

Трубку взял отец — голос сонный, встревоженный. Мирель сказала, что всё хорошо, что она просто соскучилась. Отец поверил. Или сделал вид. Он спросил, нужны ли деньги. Она сказала — нет, хотя нужны были. Очень.

Разговор длился семь минут. После него она проплакала ещё сорок.

На восемнадцатый день Бан Чан принёс ключ-карту от второго зала на третьем этаже.

— Администратор отдал, — сказал он, протягивая пластик. — Сказал, всё равно никто не пользуется. Можешь приходить в любое время.

Она взяла карту, не спрашивая зачем. Просто взяла — как талисман, как обещание, что когда-нибудь она снова сможет танцевать не для кого-то, а для себя.

На двадцатый день она включила телефон.

Сорок три пропущенных. Семь сообщений.

Два — от Соры. «Ты где?» и «Пожалуйста, ответь».
Три — от неизвестного номера. Она не открыла.
Одно — от Бан Чана: «Завтра в десять. Встречаемся у третьего зала. Есть разговор».
И одно — от номера, который она удалила, но узнала.

«Ты думаешь, я отпущу?»

Мирель удалила сообщение, не читая. Заблокировала номер. Положила телефон на стол экраном вниз.

И больше не включала до сегодняшнего утра.

Сегодня был двадцать первый день.

Она встала с кровати, прошлёпала босыми ногами к маленькому столу у окна. На столе лежали визитка юриста Сон Джэвона, ключ-карта, телефон и листок бумаги, на котором она написала список.

«Что я должна сделать сегодня»

1. Вернуться в JYP.
2. Поговорить с руководителем отдела трейни.
3. Подписать новый контракт.
4. Начать заново.

Она смотрела на этот список несколько минут, перечитывая каждый пункт, как молитву. Потом взяла ручку и добавила пятый:

1. Не бояться.

Ручка замерла над бумагой. Мирель подумала: «А если я всё равно буду бояться? Если страх не уйдёт, даже когда я подпишу все бумаги и скажу всем нужные слова?»

Она дописала: «Бояться — можно. Главное — делать».

Душ был маленьким, тесным, с краном, который сначала выпускал ледяную воду, потом кипяток, а через минуту — что-то среднее, приемлемое. Мирель стояла под водой, закрыв глаза, и чувствовала, как капли смывают с неё запах пыльной комнаты, бессонных ночей и одиночества.

Она мылась долго — дольше, чем обычно. Тёрла кожу мочалкой, пока она не покраснела. Словно пыталась смыть не только грязь, но и память о прикосновениях Ардена. О его руке на плече, о его пальцах, задерживавшихся на её спине дольше, чем нужно. О его голосе — «ты ничто без меня».

Она выключила воду. Обернулась в полотенце. Подошла к зеркалу — запотевшему, мутному.

В зеркале отражалась девушка с тёмными кругами под глазами, худыми плечами и ключицами, которые выпирали больше, чем три недели назад. Она похудела. Не ела — не хотелось. Но сегодня придётся заставить себя.

«Ты не должна выглядеть как жертва», — сказала она себе. — «Сегодня — первый день. И ты будешь выглядеть так, будто ничего не случилось».

Она оделась долго — не потому что сомневалась, а потому что хотела найти ту одежду, которая спрячет её состояние.

Чёрные леггинсы — свободные, не облегающие, чтобы никто не заметил, как сильно она похудела. Серая футболка с длинным рукавом — горло закрыто, руки закрыты, ничего лишнего. Поверх — та же клетчатая рубашка, что и в то первое утро, когда она сидела на подоконнике и пила кофе. Не новая, не модная, но своя. Та, в которой она была собой.

Волосы — в небрежный пучок. Несколько прядей у висков — нарочно, чтобы лицо не казалось слишком строгим.

Она посмотрела в маленькое зеркало на стене. Девушка с тёмными кругами всё ещё была там. Но в её взгляде появилось что-то новое. Не отчаяние. Не злость. Решимость. Тихая, холодная, как первый снег.

«Ты не та, кем была три недели назад», — сказала она себе. — «Ты та, кого он не сломал».

Она взяла рюкзак — старый, поношенный. Проверила, что внутри: наушники (заряженные), зарядка, бутылка воды, протеиновый батончик (который она, может быть, съест), ключ-карта, визитка юриста и сложенный лист со списком.

Телефон она сунула в карман — экраном к себе, чтобы не видеть уведомлений.

И вышла.

Улицы встретили её сухим холодом.

Дождей не было уже больше недели. Асфальт посерел от пыли, лужи высохли, оставив после себя белые разводы и мелкий песок у бордюров. Листья на деревьях пожелтели — осень вступала в свои права незаметно, без пафоса, просто окрашивая мир в тёплые, но грустные тона.

Небо было высоким, бледно-голубым, с редкими облаками, похожими на вату. Где-то вдалеке пролетел самолёт — маленькая серебряная точка, оставляющая за собой белый след, который медленно таял в воздухе.

Мирель шла медленно.

Не потому что боялась опоздать — у неё было полтора часа до встречи. А потому что хотела запомнить этот путь.

От её комнаты до JYP — двадцать минут пешком. Сначала через двор, где старушки сидели на скамейках и перебирали косточки. Потом мимо маленького продуктового магазина с вывеской, на которой не горели две буквы. Потом через парк — старый, с покосившимися качелями и фонтаном, который не работал уже много лет.

В парке пахло мокрой листвой и прелыми досками. Мимо пробежала девушка в розовой шапке и наушниках — щеки красные, дыхание частое, глаза смотрят вперёд. Она не заметила Мирель — или заметила, но не подала вида.

Мирель задержалась у скамейки, на которой когда-то сидела с Бан Чаном. Тогда она плакала. Или почти плакала. Сейчас, глядя на эту скамейку, она чувствовала только пустоту. Не боль — пустоту. Как будто те чувства, которые она испытывала три недели назад, принадлежали не ей, а кому-то другому — более слабому, более напуганному, менее опытному.

«Я выжила», — подумала она. — «Я выжила, и это главное».

Она пошла дальше.

У входа в JYP её встретил охранник — дядечка с сонными глазами, который всегда кивал ей, когда она проходила мимо.

— Мирель? — он привстал со стула, всматриваясь в её лицо. — Ты жива?

Она чуть улыбнулась — первый раз за три недели по-настоящему, хотя улыбка получилась слабой, будто мышцы отвыкли от этого движения.

— Жива, — ответила она. — И вернулась.

Охранник кивнул, пропуская её.

— Бан Чан на третьем этаже, — сказал он. — Сказал, чтобы ты поднималась сразу. Ждёт уже.

Она прошла через турникет, мимо стойки администратора, мимо кофейного автомата, из которого всё так же капало на пол. Запах кофе и старой бумаги — тот же, что и всегда. Тот же, что и в первое утро, когда она шла сюда с термосом и надеждой.

Теперь термос остался в комнате. А надежда... надежда была другой. Не яркой, не ослепительной, как фейерверк. А тихой, спокойной, как свет в окне, который видно издалека, когда возвращаешься домой.

Она не пошла на третий этаж сразу.

Сначала — на второй.

Коридор второго этажа был пуст. Тусклые лампы горели через одну, отбрасывая на пол жёлтые круги света. Где-то в конце коридора хлопнула дверь — кто-то вышел из тренировочного зала, но Мирель не видела кто.

Она остановилась у знакомой двери.

Той самой. Где впервые встретила Ардена.

Сейчас дверь была закрыта. За ней — тишина. Ни музыки, ни голосов, ни топота кроссовок по линолеуму. Stray Dogs больше не репетировали здесь — по крайней мере, так сказал Бан Чан. Арден забрал своих людей и ушёл в другую студию, в другом районе. Оставив JYP так же внезапно, как и появился.

Говорили, что он искал новое место. Говорили, что у него были деньги — много, непонятно откуда. Говорили, что он уже нашёл новую певицу.

Мирель не хотела знать.

Она провела ладонью по двери. Холодный металл, царапины от чьих-то ключей, потёртая ручка. За этой дверью она танцевала с закрытыми глазами. За этой дверью он впервые сказал «эй, ты кто». За этой дверью она поняла, что её голос — не просто голос, а оружие. Или трофей.

«Прощай», — мысленно сказала она.

И пошла на третий этаж.

Третий этаж встретил её тишиной.

Другой тишиной — не давящей, как в зале Ардена, а спокойной, почти домашней. Здесь не было зеркал во всю стену и жёлтого линолеума. Вместо этого — белые стены, деревянный пол, окна от пола до потолка, выходящие на улицу. Света было много — даже сквозь облака он проникал внутрь, делая помещение светлым, почти прозрачным.

В углу стояло пианино — старое, расстроенное, с пожелтевшими клавишами. Крышка была открыта — кто-то играл сегодня. На подоконнике — фикус в горшке. Живой, зелёный, ухоженный. Кто-то поливал его.

— Ты пришла, — голос Бан Чана раздался откуда-то из глубины зала.

Он сидел на подоконнике, прислонившись спиной к стеклу, и держал в руке чашку кофе — дымящуюся, с коричневой пенкой. На нём была чёрная толстовка, джинсы, кроссовки. Выглядел он уставшим — под глазами тени, волосы не уложены, торчат в разные стороны. Но улыбался тепло, по-дружески.

— Я обещала, — ответила Мирель, закрывая за собой дверь.

Она подошла к пианино, провела пальцем по крышке. Пыли почти не было — кто-то вытирал.

— Ты играешь? — спросила она.

— Немного, — Бан Чан пожал плечами. — Дома есть синтезатор. А здесь иногда сажусь, когда никто не видит.

— Боишься, что кто-то увидит?

— Не боюсь, — он усмехнулся. — Просто это моё личное пространство. Не хочу, чтобы оно стало публичным.

Мирель кивнула. Она понимала.

Она села на пол — как тогда, три недели назад, обхватив колени руками. Бан Чан спрыгнул с подоконника, сел рядом — не близко, но достаточно, чтобы говорить тихо.

— Ты выглядишь лучше, — сказал он.

— Выгляжу как после войны, — ответила Мирель.

— Для войны — неплохо, — он отпил кофе, поморщился — горячо. — Я поговорил с руководителем отдела трейни. Её зовут Ли Джису. Она знает про Ардена — не всё, но достаточно, чтобы захотеть тебе помочь.

— И откуда она знает?

— Вонхо рассказал, — Бан Чан поставил чашку на пол. — Перед тем как уйти. Пришёл к ней в кабинет, положил на стол свой контракт и сказал: «Я больше не могу. Если вы не поможете, я пойду в полицию».

Вонхо. Тот самый, который говорил «отказываться было некуда». Тот, у которого в рюкзаке лежал конверт с наличными. Тот, который смотрел на Мирель виновато, когда Арден был рядом.

— И что Джису сделала? — спросила Мирель.

— Аннулировала контракты всех троих, — Бан Чан говорил спокойно, будто рассказывал о погоде. — Вонхо, Дэхён, Юджин — свободны. Они уже нашли другую компанию. Маленькую, но честную.

— А Арден?

Бан Чан замолчал. Его лицо стало серьёзным, глаза сузились.

— Арден ушёл сам, — сказал он. — Джису предложила ему расторгнуть соглашение по обоюдному согласию. Он согласился. Слишком быстро. Слишком легко.

— Почему?

— Не знаю, — Бан Чан покачал головой. — Может, испугался. Может, понял, что проиграл. А может... — он замолчал, подбирая слова. — Может, у него был план Б.

Мирель почувствовала, как внутри снова шевельнулся тот самый зверёк — настороженный, голодный.

— Какой план Б?

— Я не знаю, — повторил Бан Чан. — Но он не из тех, кто сдаётся. Он что-то задумал. Я не знаю что. Но будь готова.

Тишина повисла в зале, тяжёлая, как одеяло.

Потом Бан Чан вздохнул и сменил тему.

— Ладно, — сказал он. — Хватит о нём. Давай к делу.

Он достал из кармана сложенный лист бумаги — плотный, официальный, с печатью JYP в углу.

— Это твой новый контракт, — сказал он, протягивая Мирель. — Ты снова трейни. Официально. Без дополнительных соглашений, без третьих лиц. Только ты и компания.

Мирель взяла бумагу. Пальцы чуть дрожали — от волнения или от холода, она не поняла.

Она читала медленно, вникая в каждое слово.

Стандартный договор трейни. Срок — один год. Компания обязуется предоставить тренировочное помещение, преподавателей и возможность участия в отборочных мероприятиях. Трейни обязуется посещать все занятия, соблюдать внутренний распорядок и не разглашать конфиденциальную информацию.

Никаких «трехсот миллионов». Никаких подставных компаний. Никаких Арденов.

— Это всё? — спросила она, поднимая глаза.

— Всё, — кивнул Бан Чан. — Подписывай — и ты свободна. Ну, настолько, насколько трейни может быть свободна.

Она не стала раздумывать.

Взяла ручку — Бан Чан протянул её, не дожидаясь просьбы — и поставила подпись.

Мирель Соён Оберхарт. На этот раз — размашисто, уверенно, без страха.

— Поздравляю, — Бан Чан убрал договор обратно в карман. — Теперь ты официально трейни JYP. Снова.

— Спасибо, — тихо сказала Мирель.

Она смотрела на свои руки. Они не дрожали.

— Завтра в десять утра, — сказал Бан Чан, вставая. — Познакомлю тебя с ребятами.

— С какими ребятами?

— С теми, с кем ты будешь тренироваться теперь, — он улыбнулся — той своей мягкой, спокойной улыбкой, от которой Мирель всегда становилось чуть теплее. — Моя группа. Stray Kids.

Мирель почувствовала, как сердце пропустило удар.

Stray Kids. Настоящая группа. Не подделка. Не фейк. Не собрание напуганных парней с конвертами наличных в рюкзаках.

Те, кого показывают по телевизору. Те, у кого миллионы подписчиков. Те, кто стоял на сцене KBS, Music Bank, MAMA. Те, о ком пишут статьи и снимают видео.

— Они... знают про меня? — спросила Мирель.

— Кое-что знают, — Бан Чан пожал плечами. — Что ты талантливая. Что прошла через дерьмо. Что заслуживаешь шанса.

— И что они думают?

— Разное, — честно ответил Бан Чан. — Кто-то рад. Кто-то сомневается. Кто-то вообще не в курсе — я не всем рассказывал.

— А ты сам? — Мирель посмотрела ему в глаза. — Ты думаешь, я готова?

Бан Чан задумался. Почесал затылок.

— Думаю, что ты готова настолько, насколько человек вообще может быть готов к чему-то новому после того, что случилось, — сказал он. — Ты не начинаешь с нуля. Ты начинаешь с опыта. Это дороже, чем чистая страница.

Он вытащил из кармана джинсов сложенный листок и протянул ей.

— Держи. Прочитаешь потом.

Мирель взяла. Не стала разворачивать.

— Я могу остаться здесь? — спросила она. — Ненадолго.

— Конечно, — Бан Чан направился к выходу. — Ключ у тебя есть. Фикус поливать не забывай.

Он уже взялся за ручку двери, но остановился.

— Мирель?

— М?

— Ты сильная, — сказал он. — Я знаю, что ты сама это знаешь. Но иногда полезно слышать от других.

Он вышел. Дверь тихо закрылась.

Мирель осталась одна.

Она развернула листок.

Почерк у Бан Чана был аккуратный, с наклоном вправо — почти детский, но уверенный.

«Мирель.

Ты не должна никому ничего доказывать. Ты уже доказала. И не себе — нам. Мне.

Завтра ты встретишь группу. Они другие, не такие, как Stray Dogs. Они не будут смотреть на тебя как на чужую. Но они будут проверять. Не со зла — так принято.

Твоё прошлое остаётся в прошлом. Здесь ты начинаешь новую страницу. Чистую. Белую.

Не бойся испачкать.

Жду завтра. Не опаздывай.

Чан»

Мирель перечитала записку три раза. Потом сложила и спрятала в карман — вместе с ключ-картой, визиткой юриста и старым списком дел.

Подошла к окну.

Дождь начинался. Мелкие капли барабанили по стеклу, скатывались вниз, ударялись о землю — так же, как в то первое утро, когда она сидела на подоконнике в общежитии и пила кофе, не зная, что её ждёт.

Только сейчас всё было иначе.

Она не сидела. Она стояла.

И смотрела вперёд.

«Три недели назад я боялась собственной тени. Боялась его голоса. Боялась уйти, потому что не знала, куда идти.

Теперь я знаю.

Не всё. Не до конца. Но достаточно, чтобы сделать первый шаг.

Не в сторону.

Вперёд».